— Да что же он не успокоится-то! — прошипела себе под нос Эбха.

— Вот, а ты еще просишь меня выйти. Как же! Я что, не в своем уме? — поднявшись на ноги, я решила, что убраться в спальню будет самым умным решением.

Раз Эбха не может войти, то я накроюсь там с головой подушкой и не буду ее слышать. Когда-то же ей надоест сидеть тут и горланить?

— Куда это ты? — тут же вскочила и брауни, или кто она там на самом деле.

— Ухожу. Ты ведь не хочешь оставить меня в покое, — почти легкомысленно ответила, даже не оборачиваясь. — Приятно было пообщаться, Эбха, но заходить больше не стоит.

— Плохо-плохо-плохо, — забормотала она, и голос ее стал трансформироваться, становясь глубже и ниже. — Нужно было, чтобы сама… плохо-о-о!

Последнее прозвучало совсем жутко, и я все же обернулась из чистого любопытства. Только для того, чтобы увидеть на месте крошечной Эбхи огромный, сверкающий, словно живой прозрачный кристалл, силуэт. Это нечто выбросило вперед руку, вторгаясь на мою территорию безопасности, и там, где она соприкоснулась с «моим» воздухом, ее поверхность охватило синеватое лютое пламя. Сверкающая миллионами крошечных граней фигура завопила так, что у меня все внутри свернулось ледяным комком, и горящая конечность обратилась в щупальце или даже хлыст, который с мерзким свистом мгновенно обвил меня вокруг талии. Я тоже истошно заорала, колотя и вырываясь что есть мочи, но силы были несоизмеримы. Мощный рывок в сторону ненавистных сияющих джунглей, и в момент прохода в дверной проем показалось, что меня с огромной высоты швырнули на асфальт, превращая в кучу осколков каждую кость в теле.

— Тише, Эдна. Скоро станет легче! — голос Эбхи звучит виновато и утешающе.

А я все кричу от боли и разочарования, глядя в черный потолок личной опочивальни архонта Грегордиана.

Мягкая теплая тяжесть внизу живота — первое ощущение после того как начала отступать рвущая на части боль, но не безысходность.

— Я не хочу быть здесь! — сиплю в черный потолок. — Нехочунехочунехочунехочу!

Отчаянно хочется бездумно забиться в натуральной истерике, надсаживая в воплях горло и колотя все, до чего дотягиваешься. Но первое же резкое движение отрезвляет, отозвавшись мучением в каждой мышце. Только и остается что бормотать, сглатывая пересохшим горлом, изливая протест против ненавистной реальности в бессильных, быстро затихающих словах.

Вместо ответа же только низкое глубокое урчание. Оно запускает ласкающую и какую-то уютную вибрацию сначала на поверхности кожи чуть выше моего лобка, единственного места, где у меня сейчас не болит, и дальше вглубь. Мельчайшая ласкающая дрожь вкрадчиво и осторожно просачивается в мое тело, заполняя все пространство за брюшной стенкой, поднимается выше, к диафрагме, проскальзывает тончайшими нитями дальше к легким и сердцу, обволакивает, одаривает почти такой же умиротворенностью, что и пребывание в том моей личном комфортном нигде, откуда меня насильно выдрала Эбхо-монстр. Закрываю глаза и пытаюсь нащупать источник этой захватывающей тело безмятежности. Вскрикиваю от того, что одна рука отзывается резью и неподъемной тяжестью. Но зато вторая натыкается на гладкую, жестковатую, плотно прилегающую шерсть, покрывающую изгибы и впадины здоровенной звериной морды, мягко, но настойчиво потирающейся об меня. Веду ладонью по крутому лбу, исследую пальцами спинку широкого плосковатого носа, обвожу раз за разом прижимающиеся от легкой щекотки острые уши. Урчание становится громче, не скрываясь сообщая об удовольствии от моих прикосновений столь интенсивном, что исподволь это начинает передаваться и мне. Нет никакого чувственного подтекста, никакой нужды, которую нужно будет удовлетворить рано или поздно, никакого требования большего.