|
От гигантского зверя, нежно и трепетно потирающегося об меня в непосредственной близости от самого, казалось бы, интимного места, не исходит сексуальных вибраций. Только безмятежность и радость от самого факта такого тесного контакта. И хотя я отдаю себе отчет, что где-то там, под этой плотной, гладкой, словно лак, шкурой скрывается вторая ипостась существа, разрушившего мою жизнь, от самого ласкающегося подобно огромному коту монстра не исходит ни малейшей угрозы. Мое чувство самосохранения не вопит истошной сиреной, когда, опустив руку, я задеваю кончики выступающих из-под губы жутких клыков. Сердце не заходится в панике или возбуждении, когда громадное сплетенное из одних железных мышц тело скользит рядом со мною выше, тесно прижимаясь и согревая мой здоровый бок. Я глажу его мускулистую холку и спину, провожу по крутым ребрам, улавливая громкие равномерные удары биения его жизни. Этот гулкий ритм убаюкивает меня, завораживает, и, когда мягкое покалывание и зуд появляются в районе всех моих травм, настораживаюсь лишь на мгновенье, понимая, что это опять воздействие извне. Мощное дыхание зверя касается моей шеи, морда увещевающе зарывается в волосы, прося о доверии, а урчание становится еще мягче, снова захватывая мое сознание в умиротворяющие объятья, будто морские волны. Громче-тише, вверх-вниз, нежнее нежного, бережнее, чем с хрупкими крыльями бабочки. И я расслабляюсь, позволяю ему эту заботу о себе, о которой безмолвно и поразительно смиренно умоляет язык его тела. Того самого тела, что, кажется, создано как идеальное воплощение угрозы и совершенная машина убийства. Но сейчас оно дарит мне бесконечное тепло, защищенность и облегчение. Утыкаюсь лицом в шею зверя, обхватываю ее рукой, из которой стремительно, капля за каплей, уходит грызущая боль. Прижимаюсь к его боку еще плотнее в поисках живого истинного контакта и чувствую, как медленно начинаю проваливаться в сон.
— Хочу, чтобы ты был тут, когда я проснусь, — бормочу сонно. — Твое тепло по-настоящему греет. Если бы он тоже мог… мог дать мне хоть мизерную часть того, что даешь ты. Если бы только мог… Урчание затихает на секунду, и зверь вздыхает протяжно и тоскливо, так что его грудная клетка расширяется до предела, создавая еще больше соприкосновения между нами. Но потом равномерный гипнотизирующий гул возвращается, окончательно усыпляя меня. На то оно и пробуждение, чтобы беспощадно отнимать у нас краткие сладкие иллюзии, на которые столь щедр сон. И мое возвращение в реальность полностью этому соответствует. Я ощущаю, как сильные, желанные еще недавно до бесконечности руки оглаживают, буквально лепят изгибы моего тела, в котором уже ничего не болит. Как жадные горячие губы и язык оставляют влажные требовательные клейма поцелуев на ребрах и животе, временами срываясь до легких жалящих укусов. Дыхание Грегордиана, рваное, частое, с кратким глухим постаныванием — это отдельная песня его разгорающейся свирепым пламенем похоти, что всегда опьяняла меня до полной невменяемости. Но мое сознание и чувственность, раньше отвечавшие ему однозначной взаимностью без каких-либо особых усилий со стороны деспота, вдруг леденеют, восставая, отвергая его абсолютно. Распахиваю глаза и смотрю на Грегордиана в почти полной темноте спальни. Мне не нужен свет, чтобы воспроизвести каждую мельчайшую черту его лица и тела. Моя душа об них изрезана в клочья, и ей никогда уже не зажить, но сейчас желание оттолкнуть в тысячу крат сильнее всегдашнего неконтролируемого стремления прижаться как можно ближе, взять все, что есть, невзирая на цену. Мощное бедро вклинивается между моих ног, понуждая раскрыться для Грегордиана, рот алчно впивается в мой сосок, обжигающая твердость члена трется об живот, оставляя мокрый след, когда все тело мужчины буквально идет волнами от всепоглощающей необходимости жестко вторгнуться внутрь меня. Осознаю и четко вижу каждый мельчайший нюанс его сокрушительного желания. Еще совсем недавно я бы сама вспыхнула, запылала бы заживо, заражаясь его похотью. |
