— Ну, Йон сознался, что они немного покурили накануне, но не так уж, чтобы очень.

— И много лошадей он купил?

— Табун голов в семьдесят. Цыгане сказали, что если он не купит, они их на живодёрню отгонят. Ему жалко стало, он и отдал за них больше половины того, что у него было.

— Безумие какое-то. Тут без травы не обошлось, — сказал Эльф. — Откуда в Африке цыгане?

— Не знаю. Наверное, они везде есть, где люди живут.

Сатир захохотал.

— Ну, молоток! — восхищённо сказал он. — Наш человек. Живой, бестолковый… Наш… Чёрный Будённый…

Он смеялся так заразительно, что глядя на него, Белка и Эльф, сами того не желая, тоже стали улыбаться.

— Чему ты радуешься? — спросили они его, когда он вытер проступившие слёзы, выдохнул и успокоился.

— Вы что, не понимаете? Лошадь же гораздо лучше автобуса. Она живая.

— И бестолковая, — ёрничая добавил Эльф. — В общем, наша.

— Точно, — согласился Сатир.

— Нда, — сказала Серафима. — Говорят, что революцию задумывают романтики, делают циники, а плодами её пользуются негодяи. У нас, похоже, революцию и задумали и делают романтики. Будем надеяться, что и третий этап тоже останется за ними.

— Да, — согласился Эльф, — пока всё очень смахивает на крестовый поход детей.

На следующий день трое друзей, вместе с Руги и его штабом отправились осматривать приобретения. Табун пасся в саванне на краю джунглей под охраной пяти пастухов. Лошади были просто на загляденье. С тонкими ногами, огромными, всё понимающими глазами, аккуратно подстриженными хвостами и гривами.

— Их, скорее всего, у президента Восточно-Африканской Республики угнали, — сказал Руги. — Он любитель скачек. У него целый ипподром и конюшни при дворце. Больше им взяться неоткуда.

Сатир восхищённо ухнул и медленно, чтобы не напугать, подошёл к табуну. Осторожно погладил по шее ближайшего к нему рослого гнедого жеребца. Тот потянулся к его руке, понюхал её. Сатир провёл рукой по его блестящей спине, прижался щекой к округлому боку. Смеясь обернулся к друзьям, призывно махнул рукой и исчез меж высоких крупов. Белка и Эльф углубились следом за ним и тут же потерялись среди лошадей, словно в подвижном, пахнущем пылью и потом, и неимоверно красивом лабиринте. С полчаса они медленно бродили, осторожно гладили мягкие конские губы, любовались атласными шкурами, под которыми бугрились упругие мускулы, разговаривали с табуном, словно с какой-то новой, неведомой стихией.

— Яркое солнце, небо и лошади, что может быть лучше? — думал Сатир, глядя вокруг себя.

Вскоре в повстанческом войске была сформирована бригада кавалеристов. Поскольку хорошо держаться в седле могли только Сатир, да Белка, то им и было поручено обучать чёрных соратников верховой езде.

Поначалу многие бойцы боялись лошадей. Они опасливо поглядывали на них издали и на предложение подойти поближе лишь улыбались, смущаясь собственной робости, и махали руками. Йону, который был назначен начальником кавалерии, пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы заставить их забраться в сёдла. Постепенно боязнь исчезла, а многим верховая езда даже настолько понравилась, что их приходилось едва ли не силком стаскивать с уставших лошадей.

Сатир исполнял свои обязанности терпеливо и аккуратно, Белка же время от времени не могла отказать себе в удовольствии бросить всё, сорваться в галоп и понестись куда-нибудь сломя голову, так что пыль столбом уносилась в небо. Пронёсшись по саванне, она возвращалась назад, к ожидавшему её Сатиру и ученикам-неграм, хохотала в небо взахлёб, поднимала коня на дыбы, обнимала его за гордо выгнутую шею и была совершенно счастлива.