Тело погрузили в «скорую». Сатир, онемев, смотрел вслед. Звуки доходили, как сквозь вату. Его словно оглушили.

Из подъезда вышел Истомин, увидел лежащую под деревом собаку, бросился к ней, приник ухом к груди. Подбежал к Сатиру, что-то крича и размахивая руками. Сатир с трудом перевёл на него глаза, ничего не понимая и почти ничего не слыша, с трудом пытаясь понять, что от него требуют. Истомин, увидев, что так толку не добьёшься, пошарил по его карманам, вытащил какие-то деньги. Осторожно подняв собаку на руки, словно ребёнка понёс её к дороге, где долго ловил машину. До Сатира донеслось хлопанье двери автомобиля и Истомин с собакой исчезли.

Наутро ребёнку сказали, что папу увезли в больницу на лечение, а самого пацана отправили к Гризли, который жил один в двухкомнатной квартире.

— Пусть поживёт пока, — согласился добрый увалень.

Эльф проснулся, подрагивая от холода и плохо понимая, где находится. Он пошевелился, зашуршали листья. Вспомнились последние секунды перед сном, когда его обнимала Катенька и засыпал листьями Гризли. «Эй!», — крикнул он, ни на что, впрочем, не надеясь. Вокруг было слишком тихо для десятка отрывающихся пассионариев. Эльфа отчего-то это совсем не огорчило. Он снова закрыл глаза, съежился покрепче, пытаясь согреться, но ничего не получалось. Тогда он перевернулся на спину, вытянул руки и стал нагребать на себя ещё листьев. Стало теплее. Он долго лежал на спине, глядя сквозь голые кроны деревьев на черное небо в кристалликах звезд. Созвездья медленно поворачивались, чутко отслеживая ход времени. На западе, где должно было быть бледное сияние Москвы висели облака, может даже, шел дождь, а здесь небо было чистым, ничем не отделенным от того, кто хотел на него смотреть. Эльф мысленно провел черту от звезды Бенетнаш до Мерак в ковше Большой Медведицы, продлил её вправо, нашел Сириус. Чуть ниже и ближе к ковшу сиял Процион. Яркие звезды в небе не теряются. Здесь, вдали от города, под листьями, впервые за много лет ему было хорошо как никогда. Ночной холод пощипывал щеки, а телу под листьями было тепло и уютно, как в медвежьей утробе.

— Наши-то волноваться, наверное, будут. Да, впрочем, всё равно. Поживу пока здесь, — решил он и незаметно уснул.

Проснулся до света, стряхнул листья, гревшие его всю ночь. Вспомнил, где был костер, осторожно ступая, нашел его остатки. В еще теплой золе отыскалось несколько тлеющих угольков. Обложил их тонкими, как былинки, веточками, осторожно подул. Появились робкие язычки пламени. Вскоре костер разгорелся, осветив округу. Эльфу захотелось есть, он огляделся и увидел вокруг полурастоптанные грубыми ботинками остатки пиршества. «Живем!». Эльф не был особенно брезгливым, а в нынешних условиях и подавно. Поел то, что лежало рядом в пятне света, — несколько крабовых палочек, пара вишен, немного ветчины и сырая клешня омара. «Сносный ужин», — подумал он. Остальное решил собрать утром. Допил из подвернувшейся бутылки водку, поморщился, закусил вишней и, подложив в костер толстых дров, снова лег спать.

Утром исправно, хоть и чуть позже, чем накануне, взошло яркое холодное солнце.