Бог снова приближается ко мне под аккомпанемент плача и стонов. Протягивает что-то блестящее, сжимающее меня так, что кажется кости сейчас раскрошатся. У меня уже нет ни малейших сил сопротивляться. Снова укол. Я даже не реагирую на боль, потому что знаю, что уже перешёл все пределы.

Лаборант медленно снял пластырь с безымянного пальца, внимательно осмотрел ранку.

— Не загноилось? — спросил бородатый врач.

— Вроде, нет.

— Ну и слава богу.

Врач подошёл к окну. С той стороны окна на него смотрела любопытная, как кошка, синица. «Надо бы семечек кинуть на подоконник. Пусть клюют» — подумал он. Побарабанил по стеклу коротко остриженными ногтями. Синица упорхнула. Врач запустил пальцы в редкую седеющую бороду. Откашлялся.

— Так что, все перемёрли?

Лаборант скатал пластырь в липкий комочек, стряхнул в урну.

— Мыши-то из третьего сектора? Все. Позавчера ещё. Уже исследовали и кремировали. Результаты записали. В обычном порядке.

Врач наклонился над умывальником, задумчиво помусолил мыло, сполоснул руки водой.

— Дрянь вакцина. Очередная неудача, коллега. Готовьте материалы. Завтра отчёт писать будем».

Эльф дочитал до конца. Поглядел на Сатира, увидел, что тот укрылся с головой пледом и лежит не шевелясь и не дыша, будто мёртвый. Эльф тронул его, он едва заметно дернулся.

— Ты спишь? — спросил Эльф.

— Нет.

— Ты всё слышал?

Сатир не ответил. Эльф повторил вопрос.

— Слушай, будь другом, принеси мне димедрола, — устало попросил Сатир.

Эльф немного опешил.

— Зачем тебе? Ты ж никогда в жизни таблеток не пил.

— Ни видеть, ни слышать больше ничего не могу. Уснуть хочу. Принеси. Пожалуйста, — закончил он почти с мольбой.

Эльф сходил в аптеку, принёс Сатиру димедрол.

— Спасибо, — поблагодарил тот, глотая таблетки. — Только бы снов не было, — пробормотал он, укладываясь обратно в ванну.

Ему повезло. Он проспал без сновидений, как и хотел, около двух суток. Проснулся ночью. Из-за задёрнутых штор пробивались слабые лучи света ночного города. Сатир перевернулся на спину и стал глядеть в потолок. Вспомнил рассказ Эльфа. Медленно пересмотрел в уме сюжет. Ему отчего-то стало холодно, как будто он получил горсть сырой могильной земли за пазуху. Сатир укрылся с головой и прошептал:

— А что если высшая наша доблесть как раз и состоит в том, чтобы не дёргаться и свято верить в то, что Бог найдет эту самую вакцину? Вакцину, после которой наши друзья и родные навсегда перестанут мучиться и умирать.

Он повторил это несколько раз вслух, словно хотел удалиться от вопроса и представить, что ему задаёт его кто-то посторонний. Слова глухо и тяжело вылетали из-под толстого пледа. Бились о стены тёмной комнаты, как большие морские птицы, окутанные разлившейся из взорванного танкера нефтью.

— А что нам делать до тех пор? — спросил он себя шёпотом. — Сидеть в грязи и смотреть, как умирают дети?

Он повторял эти слова снова и снова, распаляясь всё сильней.

— Сидеть и смотреть? Смотреть, как умирают? Видеть, слышать и молчать? Смирение? Непротивление? Другую щёку подставить? Детей им отдать? Кровь, мозг, слёзы, радость отдать? Не сопротивляясь? Не допуская насилия, ибо неправедно? Достоевский? Толстой? Праведники? Да! Они все праведники! Одни мы гниль, потому что чужую боль терпеть не умеем!

На третью ночь к нему пришла Белка.