— Телевидение занимается тем, что пугает людей, — начала Белка. — Оно подсаживает их на страх, как на наркотик.

— Люди рады быть напуганными, — согласился Сатир.

— Это проявление сенсорного голода. Страх — это чувство, адреналин, возможность почувствовать себя живым. Хоть чуть-чуть вырваться из ежедневной рутины: подъём, завтрак, работа, обед, работа, ужин, сон. А тут, в телевизоре — жизнь! Это же так приятно, ничего не делать и чувствовать себя живым. Смотреть, как люди убивают друг друга, взрывают, калечат. Сидишь в безопасности и боишься. Так сладко! Даже если ты и не чувствуешь страх на сознательном уровне, в подсознании он всё равно есть, тихий и незаметный, как термиты в стенах старого дома. Люди так привыкают бояться, что уже не могут без этого. А напуганный человек легко управляем. Ему внушают, что окружающий мир опасен и спасение только в цивилизации, которую надо всеми силами хранить. Пылинки сдувать. Потому что, если она сама, бывает, и порождает какие-то опасности, то она же в силах и защитить от них. Вот человек боится и хранит эту цивилизацию как щит от всех зол. Хотя, точнее будет, защищает её, как меньшее из всех возможных зол. Другого ничего не знает и знать не хочет. Боится и изо всех сил верит, что живёт единственно правильным способом.

Ты сдуру два месяца непрерывно пропускал через себя весь этот хаос из крови и ужаса. Страх стал твоим единственным проводником в мире. Причём даже не настоящий страх, а виртуальный, киношный, телевизионный.

— Я выгляжу таким напуганным? — спросил Сатир.

— Ты даже представить себе не можешь…

— Хорошо, может быть всё оно так и есть, как ты говоришь, — неохотно согласился он. — Допустим, ты всё разложила по полкам и разложила правильно. А делать-то мне что? Что мне делать прямо сейчас, сию секунду? Мне, забитому и перепуганному?

— Возьми любой свой страх и рассмотри его так близко и внимательно, как это только возможно. Может быть, поймёшь, что делать. А лучше всего дай страху реализоваться каким-нибудь образом и посмотришь, что получится.

— Это страху смерти-то?

— А смерти нет! — она повернулась к Сатиру, прижалась к нему лицом, и он почувствовал, даже почти увидел кожей на её узкоглазой физиономии знакомую хитрющую улыбку. — Нет! Представляешь?! Вот всё есть, а смерти нет!

Утром за окном пошёл снег и город закутался в белое, то ли, как в саван, то ли, как в подвенечное платье. Москва спрятала под дарованной небом чистотой всю грязь и гадость, в одночасье став светлей и чище. И, несмотря на то, что над городом висела непроницаемая толща туч, верилось, что если прорваться сквозь неё ввысь, то увидишь солнечную корону, светлую и чистую, нерушимо сияющую в холодном синем небе. Верилось, что солнце вечно, незыблемо и красиво.

Сатир вылез из ванной, подошёл к окну, дохнул на стекло, как вчера Белка. Долго смотрел на проступившую на стекле надпись «смерти нет!». Когда она исчезла, он подышал снова и опять смотрел на привет от человека, не по фильмам знающего, что такое смерть.

На следующий же день Сатир завязал себе глаза красным платком и решил, что не снимет его, пока не поймёт, страшно ли остаться слепым. Он ходил по квартире, держась за стены, всех, с кем встречался, хватал за руку, тут же безошибочно определяя, кто стоит перед ним.

Через несколько дней Сатир начал привыкать к слепоте и ужесточил условия эксперимента. Он решил оглохнуть, чтобы ещё сильнее изолироваться от внешнего мира. Сатир вставил в уши кусочки ваты и попросил Эльфа залить их воском.