Я приоткрыл глаза, все еще не веря в случившееся. Но… чудо есть чудо.

Зинаида, живая и здоровая, томно прикрыв глаза (тоже живые и здоровые) целовала меня в засос.

Я парень не избалованный женским вниманием, а потому, раз такое случилось, принялся с особым усердием выполнять поставленную Мустафой задачу.

– Ну все, хорош уже! – ангел почти силком стащил меня с улыбающейся Зинки и отпихнул подальше от нее, – Ишь, присосался…

На всякий случай поплевав по сторонам, мало ли какая гадость осталась, я уставился на Зинаиду, которую в это время заботливо обхаживал Мустафа. То под голову свернутый плащ подложит, то локон выбившийся поправит, то руку покачает. Я ж говорю – свихнутый он.

– Ну что уставился? – хранитель злобно зыркнул на меня, – Девок не видел? Ступай за дровами. Ей согреться надо.

Вот времена пошли. Какой‑то шизик‑ангел приказывает Великому Страннику. Согреться ей, видишь ли, надо. Я так считаю, ежели от старости не померла, от холода и подавно не окочуриться. Но возражать не стал. Мустафа сейчас не в себе. Пришибить может.

Набрав сухостоя, я развел костерок и, больше не обращая внимания на местный лазарет, завалился спать. А все‑таки чертовка здорово умеет это дело. Где только набралась?

Разбудил меня не соловьиный звон и не первый луч света. Мустафа. Он вышел на опушку леса, повернувшись лицом в сторону Прорвы, пел. Причем громко и безобразно, аккомпанируя ладонями.

–… А поезд мчит меня в сибирские морозы. Там, там. Я не забуду тебя, ни– ко‑гда‑а…

Мы шли по редкому березовому лесу. Вернее шли я и Зинаида. Мустафа плелся позади, то и дело спотыкаясь. У парня теперь новое хобби. Ангел, поглядывая в небо, шевелил губами и что‑то строчил в записной книжке. Понятное дело, что стишки. Ненавижу рифмоплетов.

Зинаида старательно заглядывала мне в глаза, а я с таким же усердием их отводил. Девчонка совсем сошла с ума. Я не осуждаю ее. Посидите несколько веков среди микросхем и проводов, вам тоже захочется ухлестывать за всеми встречающимися женщинами.

– Я что‑то сделала не так? – еще спрашивает, шалунья.

– Все нормально, Зин.

– Тогда почему ты со мной не разговариваешь? – делать мне больше нечего.

– Вот сейчас я с тобой разговариваю.

– Тебе не понравилось, как я целуюсь? Но со мной это в первый раз, – во второй, детка. Тебя придурок, который сзади в твою честь сонеты сочиняет, распечатал.

– Это необходимо было сделать для дела.

– Значит ты меня не любишь?

В этом месте я позволю себе небольшое лирическое отступление.

Ну почему, почему все существа женского пола считают, что если я побыл с ними наедине пару минут, то обязан их любить. Я не имею ввиду деревенских коров. Они хоть ничего не просят. Возьмите, например, Клавку! Ведь через ее любовь чуть не погиб. Теперь еще эта лезет. Мало ей Мустафы. Лепила, старалась, черты выводила. А потом в одну минуту бросила и ко мне перебежала. Вывод один. Да простят меня те, кто в это не верят. Все бабы сволочи. Эх, нет порядка в мире.

Конец лирического отступления.

– Послушай, крошка! Нет, нет, оставь мою ладонь в покое. Давай ка мы поступим так. Я для тебя прежде всего Странник. Хозяин, которому ты должна подчиняться. Верно? А раз верно, тогда делай, что скажу. Держись от меня со своими приставаниями подальше. Не могу я испытывать к тебе чувств. Ведь знаешь, что Любаву хочу найти. А ты… Мустафу лучше обрабатывай, договорились.

Не могу я смотреть, когда баба плачет. Но правда никому не вредила.

– Да дурак твой Мустафа, – выдавила Зинаида между всхлипываниями.

– Дурак, не дурак, а ежели бы не он, то и в живых тебя не было.