|
Версилов не провожал его. Он стоял, глядел на меня рассеянно и как бы меня не замечая; вдруг он улыбнулся, тряхнул волосами и, взяв шляпу, направился тоже к дверям. Я схватил его за руку. - Ах да, и ты тут? Ты... слышал? - остановился он передо мной. - Как могли вы это сделать? Как могли вы так исказить, так опозорить!.. С таким коварством! Он смотрел пристально, но улыбка его раздвигалась всё более и более и решительно переходила в смех. - Да ведь меня же опозорили... при ней! при ней! Меня осмеяли в ее глазах, а он... толкнул меня! - вскричал я вне себя. - Неужели? Ах, бедный мальчик, как мне тебя жаль... Так тебя там ос-ме-яли! - Вы смеетесь, вы смеетесь надо мной! Вам смешно! Он быстро вырвал из моей руки свою руку, надел шляпу и, смеясь, смеясь уже настоящим смехом, вышел из квартиры. Что мне было догонять его, зачем? Я всё понял и - всё потерял в одну минуту! Вдруг я увидел маму; она сошла сверху и робко оглядывалась. - Ушел? Я молча обнял ее, а она меня, крепко, крепко, так и прижалась ко мне. - Мама, родная, неужто вам можно оставаться? Пойдемте сейчас, я вас укрою, я буду работать для вас как каторжный, для вас и для Лизы... Бросимте их всех, всех и уйдем. Будем одни. Мама, помните, как вы ко мне к Тушару приходили и как я вас признать не хотел? - Помню, родной, я всю жизнь перед тобой виновата, я тебя родила, а тебя не знала. - Он виноват в этом, мама, это он во всем виноват; он нас никогда не любил. - Нет, любил. - Пойдемте, мама. - Куда я от него пойду, что он, счастлив, что ли? - Где Лиза? - Лежит; пришла - прихворнула; боюсь я. Что они, очень на него там сердятся? Что с ним теперь сделают? Куда он пошел? Что этот офицер тут грозил? - Ничего ему не будет, мама, никогда ему ничего не бывает, никогда ничего с ним не случится и не может случиться. Это такой человек! Вот Татьяна Павловна, ее спросите, коли не верите, вот она. (Татьяна Павловна вдруг вошла в комнату.) Прощайте, мама. Я к вам сейчас, и когда приду, опять спрошу то же самое... Я выбежал; я не мог видеть кого бы то ни было, не только Татьяну Павловну, а мама меня мучила. Я хотел быть один, один. V Но я не прошел и улицы, как почувствовал, что не могу ходить, бессмысленно наталкиваясь на этот народ, чужой и безучастный; но куда же деться? Кому я нужен и - что мне теперь нужно? Я машинально прибрел к князю Сергею Петровичу, вовсе о нем не думая. Его не было дома. Я сказал Петру (человеку его), что буду ждать в кабинете (как и множество раз это делалось). Кабинет его была большая, очень высокая комната, загроможденная мебелью. Я забрел в самый темный угол, сел на диван и, положив локти на стол, подпер обеими руками голову. Да, вот вопрос: "Что мне теперь нужно?" Если я и мог тогда формулировать этот вопрос, то всего менее мог на него ответить. Но я не мог ни думать толком, ни спрашивать. Я уже предуведомил выше, что, под конец этих дней, я был "раздавлен событиями"; я теперь сидел, и всё как хаос вертелось в уме моем. "Да, я в нем всё проглядел и ничего не уразумел, - мерещилось мне минутами. - Он засмеялся сейчас мне в глаза: это не надо мной; тут всё Бьоринг, а не я. Третьего дня за обедом уж он всё знал и был мрачен. Он подхватил у меня мою глупую исповедь в трактире и исказил всё насчет всякой правды, только зачем ему было правды? Он ни полслову сам не верит из того, что ей написал. |
