|
- Какую еще рассказать хочешь завтра тайну? Да уж ты впрямь не знаешь ли чего? - впилась она в меня вопросительным взглядом. - Ведь сам же ей поклялся тогда, что письмо Крафта сожег? - Татьяна Павловна, повторяю вам, не мучьте меня, - продолжал я свое, в свою очередь не отвечая ей на вопрос, потому что был вне себя, - смотрите, Татьяна Павловна, чрез то, что вы от меня скрываете, может выйти еще что-нибудь хуже... ведь ou вчера был в полном, в полнейшем воскресении! - Э, убирайся, шут! Сам-то небось тоже, как воробей, влюблен - отец с сыном в один предмет! Фу, безобразники! Она скрылась, с негодованием хлопнув дверью. В бешенстве от наглого, бесстыдного цинизма самых последних ее слов, - цинизма, на который способна лишь женщина, я выбежал глубоко оскорбленный. Но не буду описывать смутных ощущений моих, как уже и дал слово; буду продолжать лишь фактами, которые теперь всё разрешат. Разумеется, я пробежал мимоходом опять к нему и опять от няньки услышал, что он не бывал вовсе. - И совсем не придет? - А бог их ведает. III Фактами, фактами!.. Но понимает ли что-нибудь читатель? Помню, как меня самого давили тогда эти же самые факты и не давали мне ничего осмыслить, так что под конец того дня у меня совсем голова сбилась с толку. А потому двумя-тремя словами забегу вперед! Все муки мои состояли вот в чем: если вчера он воскрес и ее разлюбил, то в таком случае где бы он долженствовал быть сегодня? Ответ: прежде всего - у меня, с которым вчера обнимался, а потом сейчас же у мамы, которой портрет он вчера целовал. И вот, вместо этих двух натуральных шагов, его вдруг "чем свет" нету дома и он куда-то пропал, а Настасья Егоровна бредит почему-то, что "вряд ли и воротится". Мало того: Лиза уверяет о какой-то развязке "вечной истории" и о том, что у мамы о нем имеются некоторые сведения, и уже позднейшие; сверх того, там несомненно знают и про письмо Катерины Николаевны (это я сам приметил) и все-таки не верят его "воскресению в новую жизнь", хотя и выслушали меня внимательно. Мама убита, а Татьяна Павловна над словом "воскресение" ехидно острит. Но если всё это - так, то, значит, с ним опять случился за ночь переворот, опять кризис, и это - после вчерашнего-то восторга, умиления, пафоса! Значит, всё это "воскресение" лопнуло, как надутый пузырь, и он, может быть, теперь опять толчется где-нибудь в том же бешенстве, как тогда после известия о Бьоринге! Спрашивается, что же будет с мамой, со мной, со всеми нами и... и - что же будет, наконец, с нею? Про какую "мертвую петлю" проболталась Татьяна, посылая меня к Анне Андреевне? Значит, там-то и есть эта "мертвая петля" - у Анны Андреевны! Почему же у Анны Андреевны? Разумеется, я побегу к Анне Андреевне; это я нарочно, с досады лишь сказал, что не пойду; я сейчас побегу. Но что такое говорила Татьяна про "документ"? И не он ли сам сказал мне вчера: "Сожги документ"? Вот были мысли мои, вот что давило меня тоже мертвой петлей; но, главное, мне надо было его. С ним бы я тотчас же всё порешил - я это чувствовал; мы поняли бы один другого с двух слов! Я бы схватил его за руки, сжал их; я бы нашел в моем сердце горячие слова, - мечталось мне неотразимо. О, я бы покорил безумие!.. Но где он? Где он? И вот нужно же было в такую минуту подвернуться Ламберту, когда я так был разгорячен! Не доходя нескольких шагов до моего дома, я вдруг встретил Ламберта; он радостно завопил, меня увидав, и схватил меня за руку: - Я к тебе уже тхэтий раз... Enfin!<117> Пойдем завтракать! - Стой! Ты у меня был? Там нет Андрея Петровича? - Нет там никого. |
