– Какое отношение имеет деканат к выборам? Но если там все уже решено, вычеркните меня из списка комитета, – сказала я. – Потому что сейчас решается вопрос будущих экзаменационных льгот, а не общественной нагрузки, И не коситесь на меня, будто я вашу карьеру на корню зарубила. Слышали ведь, запланирован был Иванов.

Какое там «не коситесь»! Целый курс мне палки в колеса вставляли и старались завалить на общественно политических аттестациях. А потом комсомола не стало. Но теперь я опять прибыла сюда на мероприятие. В силу того, что оно не котировалось как

«шибко важное», журналисты были юными, хмурыми и озабоченными.

– Привет. Презентация с фуршетом привлекательнее для обладателей отточенных перьев?

– Оборзела? – пискнул кто то.

– Тогда лица поприветливей и полюбознательней сделайте, иначе организаторы к нам не выйдут.

Они рассмеялись. Можно было устраиваться поудобнее. Мне понравился парень, жующий бутерброд. Проголодался – значит, уже трудился.

– Пить хочешь? – спросила я его.

– Не откажусь.

Я отдала ему жестянку с лимонадом – привыкла всегда таскать в сумке для Севы. Он приобрел вид обласканного судьбой. Здорово же ему надоела сухомятка.

Действо затеяли люди, делающие искусственное дыхание травмированным подростковым клубам. Они были так бедно и опрятно одеты, они говорили такие простые и святые слова, что хотелось плакать. Хотелось немедленно пожертвовать им все, что есть. Устроить митинг на площади. Пойти с подписными листами по господским домам и офисам. Да только они уже и в пикетах настоялись, и по богатеям набегались. Им даже вопросов задавать не надо было: заправляй ручку их болью и пиши, строчи. И дай тебе Бог верить, что это поможет им и детям, которых они спасали. Я слушала и сразу делала заметку, поэтому, когда дошло до выступления приглашенных, мое сказание, собственно, было изложено на бумаге. Но психолог из наркодиспансера выступила столь толково, что пришлось добавить несколько строк. Она предложила объединить усилия в программе уменьшения вреда от употребления наркотиков и дать подросткам из клубов необходимый минимум знаний, которым они могли бы снабдить и сидящих на игле приятелей.

А затем поднялся плотный мужчина лет пятидесяти пяти и удостоил нас рапорта об успехах милиции в деле борьбы с наркоторговлей. Подполковник Самойлов, вот вы какой. Сочетаете барственность с несгибаемостью. На ловца и зверь бежит. Я взяла микрофон:

– У меня вопрос. Однажды, господин подполковник, вы обещали избавиться от нечистоплотных сотрудников, оставить в отделе только праведников и поднять эффективность и раскрываемость на должный уровень. Каковы результаты? Кажется, тогда возник скандал из за утечки информации о готовящихся операциях.

Он завелся на десять минут. Но ни звука о Крайневе и его сброшенном с электрички друге. А ведь это они обвиняли Самойлова в продаже мафии сведений. И погибший парень вез в город какие то магнитофонные пленки – доказательства. Разумеется, они исчезли. Теперь Самойлов уверял, что отдел ему достался чистый, как стеклышко. Во всяком общественном есть личное, Вик прав. Отвязываться от врага своего напарника было не в моих привычках.

– Скажите, пожалуйста, каков объем самой крупной партии, изъятой вами?

– Тонна.

– О! А неизъятой?

– Не понял.

– На что теоретически могут замахнуться наркоторговцы?

– На что угодно. Это зависит от вещества, которое они переправляют.

– Бывают ли у вашего отдела неудачи, провалы?

– Последние пять лет не случалось. Но меня смущает направленность ваших вопросов.

– Не смущайтесь, коль уж вышли к журналистам. Вам бы как то связать свое выступление с проблемами объединения молодежных клубов, которое вас пригласило.