— Марджори — прекрасная девочка, — мужественно вступается Эстер.

— Ну что ж, — говорит Элен. — Мне пора.

— Не останетесь ли к чаю? — предлагает Эдвин. — Нельзя ли соблазнить вас кусочком орехового торта?

— Я бы с удовольствием, но долг не велит. Сегодня вечером у меня в Приюте встреча молодых солдаток, — говорит Элен. — Мне по-настоящему вообще не полагалось бы бросать их и приезжать сюда, но я не могла не убедиться, что Марджори устроена и благополучна.

— Мам, останься, пожалуйста, — не выдерживает Марджори. — Сейчас еще рано.

— Не приставай ко мне, девочка. Мы должны вернуться в Лондон засветло. Не забудь про затемнение.

Шофер распахивает перед ней дверцу. Это молодой блондин, красивый, пышущий здоровьем, одет в какую-то форму, только трудно сказать — в ливрею или военный мундир.

Эдвин усаживает ее в машину, укутывает меховым пологом.

— Ах, эта война, — шелестит она задушевно и женственно, — эта война! Поразительно! Она перевернула мне всю жизнь. Я была такой эгоисткой. Нет все же худа без добра. Какое чудо этот мир, ах, какое чудо!

Эдвин зачарованно таращит глаза.

Мурлычет мотор. К машине подбегает Марджори.

— Мама, а как отец? — говорит она. — Где он?

— Совершенно не имею представления, — говорит Элен, — но это ничего не значит. Письма теперь идут целую вечность. Ни на что нельзя рассчитывать.

— Но как же, мама…

Элен обворожительно улыбается, треплет дочь по щеке, закрывает окно — и уносится прочь.

Однако в алденском воздухе она надолго всколыхнула невидимые потоки.

— Поразительно, — говорит Эдвин жене поздно вечером за чашкой какао. Эстер варит какао не на молоке, а на воде.

— Что?

— Ее возраст.

— Что же в нем поразительного? — спрашивает Эстер.

— Вы с нею, должно быть, одних лет — а посмотреть на нее и посмотреть на тебя. — И Эстер больно уязвлена, а Эдвину, взбудораженному и растревоженному, этого и надо.

Шелковые нижние юбочки, отороченные кружевом! Блондины шоферы!

— Когда я вырасту, — сообщает Грейс перед сном Марджори, — я буду как твоя мама.

Марджори хлюпает носом у себя в постели и не отвечает.

Ложь и алые ноготки!

В полумиле от «Тополей», в комнатенке за «Розой и короной», лежит и не спит Хлоя. Грубые простыни, тонкое одеяло, пружины железной кровати проржавели, очесы грубой шерсти, которыми набит матрас, свалялись комками. Неужели так будет всю жизнь, думает Хлоя. Из открытых окон «Укромного уголка» доносится пивной смрад и обрывки песен. Там ее мать — улыбается, подает, моет, вытирает, подавляя брезгливость. Хлопают двери, орут голоса. Во двор, налакавшись пива, выскакивают мужчины, блюют, справляют нужду. По субботним вечерам, когда из Стортфорда наезжают заводские работницы, по всему двору обнимаются парочки — возня, стоны. Хлоя при свете карманного фонарика читает Библию.

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни…».

А что, если придут?..

Второй раз Элен вынуждена ехать поездом, а не на машине. Бензина не хватает. Зато ее сопровождает галантный польский офицер. Он щелкает каблуками, он кланяется, он ни слова не говорит по-английски. Теперь Элен тоже одета в форму. Форма — загадочного происхождения, но мешковатое хаки сильней оттеняет хрупкую прелесть Элен.