Элен бледна и трепетна, она покидает польского офицера на озадаченную Эстер и уводит Эдвина прогуляться по лесу. Где между ними происходит такая примерно беседа.

Элен. Я знаю, вы мне друг, я чувствую, что могу вам довериться. И Эстер тоже — конечно! Но когда нужно спросить совета, с мужчиной как-то… вы меня понимаете. Это ничего, что я вас так бесцеремонно утащила? Я бы ни в коем случае не хотела задеть Эстер. Я перед ней в таком долгу.

Эдвин. При ней остался поляк. Каждому свое.

Элен. Это верно. И дети при ней. Она ведь так любит детей! Эдвин, я наконец-то получила вести от Дика. Я думала, он в Шотландии, но нет, оказывается, его послали во Францию. Должно быть, по недоразумению — ну кто в здравом уме пошлет Дика туда, где идут бои? Он для этого чересчур уж интеллигент, да еще еврей. Сергей говорит, что из них получаются никуда не годные солдаты! Дик, знаете ли, раньше состоял в Союзе обета мира. Я, признаться, тоже — вероятно, слишком поддалась влиянию Дикки. Я знаю, это звучит ужасно, но с тех пор, как его нет, я нашла себя. Понимаете, я тоже была социалистка. Да, да, представьте! Считала, что простой народ — это вполне разумные люди, только им не досталось такого образования и тех преимуществ, как нам, но теперь мне кажется, что они сплошь тупицы. Сергей — он, между прочим, граф — говорит, что коммунизм заведомо обречен, из-за глупости рабочих масс. По крайней мере так я поняла — мы с ним объясняемся по-французски. Оба одинаково скверно. Да, так суть в том, понимаете ли, что Дик попал в плен, а это для меня такой позор. Я знаю, он не виноват, но ничего не могу с собой поделать, невольно приходит в голову, что он нашел себе легкий выход из положения, типичный для еврея, если уж называть вещи своими именами. Такая бесхребетность, такая низость. Будет, как офицер и джентльмен, жить себе в уюте и холе до конца войны, в полной безопасности, пока мы здесь мыкаемся и сидим под бомбежками. Я даже допускаю, что с этим умыслом он и пошел добровольцем. Потому что с ним такой поступок никак не вяжется. Вы не могли бы за меня сказать об этом Марджори? Мне очень трудно вести с ней разговоры о ее отце. Знаете, ведь в ту ночь, когда она родилась, он изменил мне, — и я чуть не умерла.

У Эдвина такое просто не укладывается в голове. У Элен тоже, и она не скрывает этого.

Бедный Дик, которого поняла, пожалела, пригрела Рода, лучшая подруга Элен, шумливая, разухабистая, нелепая, выбранная в лучшие подруги для выгодного контраста. Что было делать Дику в ту ночь, когда появилась на свет Марджори? Сестры в родильном доме гнали его прочь от дверей — мужчине здесь нечего делать, роды — женская забота; огромная, не похожая на себя жена — это все он виноват, грубое животное; супружеские отношения запрещены врачами на время беременности — вредно младенцу, а после рождения младенца запрещены еще на три месяца — вредно для матери, а Элен всегда рада поверить чему угодно, если ее это устраивает. Как — что было делать, возмущались друзья Роды (бывшие) и Элен. Ясно что — решительно отвернуться от Роды (это в наши дни естественные вожделения принято считать движущей и творческой силой, в то время их считали признаком слабости), прикусить язык, затаить дыхание, скрепиться, и все были бы спасены.

Так считала поруганная, обиженная Элен — затем ли она явила себя ему во всей первозданной прелести, чтобы получить этот удар, — ей всегда было трудновато определить, где причина, где следствие. (Элен верила, вполне искренне, что все неприятности Марджори происходят от ее прыщей, а не наоборот.) Обида обратилась в благородное негодование, переросла в привычку и теперь наконец обернулась преимуществом.

Эдвин. Милое, храброе вы созданье.

Элен. И все равно мне хотелось бы сохранить у девочки веру в отца.