Селия продолжала молчать, сидя по-прежнему на корточках и прижимая губку повыше грудей, которые она орошала медленным дождем. Доре взглянула на нее и прервала проповедь:

– Отчего вы не предпочитаете пользоваться мокрым полотенцем для груди? Говорят, от этого она становится более упругой и крепкой. Правда, вам нечего заботиться об этом. Вы хорошо сложены, детка!..

– О! – воскликнула Селия вежливо, – я часто видела вас во время обмывания: вы так же хорошо сложены, как я, и много лучше меня!.. По одной вашей коже можно сказать, что вы белокуры.

– Смейтесь!.. Как будто вы не знаете, что мои волосы обесцвечены перекисью водорода.

– Вы говорили мне об этом, но никто не поверил бы.

Она вылезла из таза. Доре подала ей пеньюар.

– Теперь поторопитесь! Скоро семь. И я вас повезу обедать к Маргассу.

– К Маргассу?

– О! Будьте спокойны! Только мы вдвоем!..

Она продолжала:

– Скажите… Вы только что рассказывали мне об этом. Кто такой этот доктор Рабеф, который отвез вас домой вчера утром, после похорон?

– Я сама плохо знаю. Друг Л'Эстисака, корабельный врач, с тремя нашивками.

– Молодой?

– О нет!.. Лет сорока пяти, не меньше.

– Милый?

– Это да!.. Чрезвычайно милый. Мне почти сделалось дурно, я вам говорила, и он ухаживал за мной на пароходе и был так внимателен, так деликатен!.. Он был в полной форме, с эполетами и при шпаге. Все смотрели на нас. У него был такой вид, точно ему это все равно. Когда мы добрались до набережной, он предложил мне руку. Потом он сел в трамвай вместе со мной. «Если бы стоянка извозчиков была не слишком далеко от набережной, – сказал он мне, – я посадил бы вас в извозчичью коляску. Но чем идти пешком до театра, лучше сесть в трамвай тут же. Только я не хочу оставить вас одну в таком состоянии. Я провожу вас до дому». И он так и сделал. Маркиза Доре задумалась:

– Он входил к вам?

– Да. Но он немедленно же ушел.

– И… ничего? Ни одного поцелуя? Никакого… жеста?..

– О! Ничего!.. Он, кажется, не такой человек… И затем, знаете ли, Доре… с ним, я… нет!..

– Отчего нет?

– Почем я знаю!.. Нет оттого что нет!.. Прежде всего, он слишком стар.

– Сорок пять лет? На вас не угодишь. Вам придется не раз иметь дело с более старыми.

– Во всяком случае, не о чем говорить. Тем более, что он и не думает об этом!..

– Жаль.

– Скажите пожалуйста!..

– Да, жаль!.. Такой человек, уже не слишком молодой и который только что возвратился из дальнего плавания, это значит, что он не скоро уедет и, по всей вероятности, имеет сбережения – это как раз такой любовник, какой вам нужен, вам, домоседке, не любящей перемен и плачущей, когда ее бросают.

Селия скинула пеньюар и стоя схватила одной рукой свою сорочку, висевшую на двух створках ширмы:

– Все равно! – сказала она. – Я предпочитаю… Сорочка, которую она надевала, проходила перед ее ртом и помешала ей говорить. Она закончила фразу, когда ее голова вынырнула из батиста:

– Я предпочитаю моего мидшипа!.. Скажите, Доре, он ведь верно, будет где-нибудь ужинать сегодня вечером? Если бы все могло как-нибудь уладиться…

Доре подняла к потолку обе руки:

– Если б я это знала, я предпочла бы оставить вас здесь!.. Сколько раз повторять вам, что вы должны благодарить небо за то, что эта дурацкая история кончилась? Ведь я бьюсь, чтоб убедить вас, что вам следует бывать повсюду, узнавать людей, и что вы всегда успеете через год или два сойтись с кем-нибудь надолго, когда вы будете уже достаточно опытны.