Он поставил автомат на предохранитель, рукавом обтёр запотевшую с мороза оружейную сталь и положил автомат на лавку, поближе к себе.

Старушка принесла чугунок, поставила на стол.

— Чем богаты, не взыщи.

В чугунке оказалась едва тёплая варёная картошка. Саша и ей был рад, в три минуты съел пять крупных картофелин. Селёдочки бы к ней!

— Чаю хочешь?

— Хочу.

— Только у меня заварка из сушёной моркови.

Чай был красноватого цвета, непривычного вкуса, зато горячий. Саша прихлёбывал его из большой кружки, обжигаясь и дуя на поверхность. Зато быстро согрелся.

— Спасибо! — он отставил кружку в сторону.

— Как вас звать?

— Раньше Пелагеей Лукьяновной, а сейчас всё больше старухой называют.

— А что же вы не спрашиваете, как меня зовут?

— Захочешь — сам назовёшься. Ложись спать, поздно уже.

Саше постелили на широкой деревянной кровати.

— Дед мой раньше тут спал, — объяснила Пелагея Лукьяновна. — Перед самой войной помер. Одна я теперь.

Саша разделся, сунул под кровать автомат, а под подушку — пистолет. И едва улёгся под одеяло, как мгновенно уснул. Во сне метался по горящей мельнице, ища спасения.

Проснулся поздно, за полдень. Едва слышно возилась в соседней комнате старушка.

Шлёпая по доскам пола босыми ногами, Саша вышел к ней.

— Доброе утро, Пелагея Лукьяновна!

— Здоров же ты спать, парень! Вечер уже скоро.

— Как вечер?

— Так через час солнышко сядет, весь день и прошёл.

Саша едва не чертыхнулся, но, заметив в углу иконы, сдержался. Один день из десяти пропал зря. Хотя не совсем — он выспался, впервые за много дней — в кровати и тепле. Отдохнул, чувствовал себя бодрым. Вот только в желудке сосало.

— Оденься, охальник.

Саша оделся.

— Когда уйдёшь?

— Через девять дней.

Старушка кивнула. И было непонятно — согласилась она или просто приняла к сведению.

— Садись, ешь.

Пелагея Лукьяновна выставила на стол сковородку с жареной на свиных шкварках картошкой. А к картошке — солёные огурчики и квашеная капуста. М-м-м! У Саши чуть слюни не потекли. Давно он такого не ел!

Из-за стола поднялся с ощущением сытости.

— Ты вот что, милок. Ежели кто тебя увидит, говори — из Смоленска, племянник, мол. Документы-то хоть имеются?

— Никаких.

— Плохо. Полицаи либо немцы заграбастать могут. Тогда днём сиди в избе.

— Хозяйка, мне бы лопату небольшую.

— Есть такая. Наши при отступлении бросили или потеряли. Я подобрала — чего добру пропадать?

Пелагея Лукьяновна вышла и вскоре вернулась с сапёрной лопаткой, да ещё в чехле — брезентовом, солдатском.

— Вернёшь потом.

— Непременно.

— Рыть-то чего собрался?

— Сказать не могу, а врать не хочу.

— Как знаешь.

До сумерек Саша расспрашивал хозяйку — много ли немцев в селе, какие порядки и что народ делает. Пелагея Лукьяновна отвечала степенно, с деталями. Несмотря на возраст, она не утратила памяти и живости ума, чем часто грешат старики. Да и поговорить хотелось, поскольку жила одна.

Заговорили о полицаях.

— Как немцы пришли да порядок свой устанавливать стали, много гнилья и накипи появилось. Бесчинствуют, у людей вещички, что поценнее, отбирают, девок сильничают. Особенно один из пришлых лютует, шрам у него на лице — по лбу идёт и по левой щеке. Народ ему кличку дал, как псу цепному — Резаный.