— Найдётся. А где он живёт?

— Шестой дом от меня, по правую руку.

— А комендантский час в селе есть?

— Что? А, слыхала. После шести вечера никому на улицу выходить нельзя, за ослушание — расстрел. У немцев вообще один вид наказания.

— Я сейчас уйду, вернусь завтра поздно вечером.

— Я дверь запирать не буду.

Саша из сеней забрался на чердак, оставил там автомат, сидор и ремень с кобурой. Пистолет сунул в карман брюк, а нож в чехле — во внутренний карман телогрейки. Долго вертел сапёрную лопатку, думал — куда её прибрать, чтобы не была видна. Потом сунул черенком за пояс. Надёл телогрейку, застегнул. Непорядок — на голове нет ничего, не наденет же он пилотку.

— Пелагея Лукьяновна, у вас шапки не найдётся?

— Заячья, дедова ещё.

Хозяйка достала из сундука провонявшую нафталином изрядно потёртую шапку. Саша надел её и чихнул — запах был прямо убийственно сильным. Но в пожелтевшем зеркале он выглядел деревенским парнем. Лицо похудевшее, бородой обросло. Давненько он не видел своего отражения. На вид — старше стал, лет на пять.

Ну, пора идти. На улицу выходить не хотелось — расслабился за сутки.

Александр взялся за дверную ручку и вдруг вспомнил:

— А мешка небольшого у вас не найдётся?

— Есть — плотный, крапивный.

— Можно взять?

Хозяйка пошарила в сенях и протянула ему мешок. Ого, да сюда центнер войдёт!

— А поменьше?

Нашёлся мешок поменьше — в самый раз.

— Вот спасибо, выручили.

Саша сунул мешок в левый карман телогрейки и шагнул за порог. Хозяйка перекрестила его вслед.

Сразу по огородам Александр направился к околице. Присел за плетнём, осмотрелся, прислушался. Тишина. Он направился к лесу. Ветер, задувая под телогрейку, холодил шею и руки.

Вдоль опушки Саша отшагал часа два. Вроде где-то здесь. Ночью, в темноте, искать бессмысленно, надо выждать утра и найти свои зарубки на деревьях. Он оставлял их ножом, как будто знал, что вернётся.

Чтобы не замёрзнуть в ночном лесу, Саша делал упражнения — приседал, бегал по лесу. Со стороны взглянуть — сумасшедший. Как только он чувствовал, что согрелся, двигаться переставал. Если заниматься до пота, быстрее замёрзнешь.

Забрезжил рассвет. Небо было хмурым, срывались редкие снежинки, ветерок шевелил верхушки деревьев; при дыхании изо рта шёл парок. «Градуса два-три мороза должно быть», — на глазок прикинул Саша.

Не спеша, зигзагами, он пошёл между деревьев. В лес далеко не углублялся — он помнил, что от опушки далеко не удалялся, когда ценности зарывал: метров на пятьдесят, а может, на семьдесят, разве он мерил? Знать бы наперёд, что от этого его судьба зависеть будет, поточнее привязался бы к местности. Лес велик, пока всё обойдёшь, не один день пройдёт.

Саша крутил головой налево и направо, разглядывая стволы деревьев. Ни свежих, ни старых зарубок не было.

За день, пока светло было, он не один километр отшагал — кто их считал?

Когда стало темнеть, решил возвращаться к хозяйке — отогреться и поесть, а утром, затемно ещё, выйти снова. Для того, чтобы не прочёсывать лес повторно, на дереве ножом сделал зарубку.

До села добрался быстро — подгонял холод и ветер.

Дверь в избу была открыта. Саша вошёл, запер дверь на засов.

В комнате у стола сидела Пелагея Лукьяновна. Перед ней стоял чугунок с варёной картошкой, в миске лежали солёные огурцы.

Саша присел к столу, стянул с головы шапку.