Совещание, созванное сегодня в столь экстренном порядке, пока ничем не отличалось от предыдущих: землянам было предложено задавать вопросы, и они, естественно, их задавали.

— Можно ли, простите, непосредственно зафиксировать момент нападения десмода? — спросил Коматару с той обязательной вежливой улыбкой, с которой он обращался к земным женщинам и альфианам — всем, независимо от пола.

— Что может быть проще! — воскликнул гигант с мускулатурой древнего лесоруба и голубыми волосами Мальвины. — Куда проще — поместите меня на космический буй, зафиксируйте мой пси-спектр и отключите пульсирующую защиту! Исчезнет спектр — меня съели.

— Но когда-нибудь, простите, имело место нападение во время снятия спектра? — настаивал Коматару.

— Нет, не повезло. — Дровосек, он же Мальвина, сокрушенно развел руками.

Кончанский подумал, что в устах человека такой ответ прозвучал бы просто ужасающе.

— А как вообще вы представляете себе механизм воздействия десмода на человеческий мозг? — спросила Ана Элизастеги.

— На НАШ мозг, — не замедлила ее поправить черная, как эбен, альфианка.

В первые годы контакта людей очень занимал тот факт, что на заседаниях Совета напротив брюнета обязательно появлялся черноволосый альфианин, напротив японца — лимоннокожий; эта странность объяснилась случайно, когда один из альфиан, обернувшись к Ане и проговорив с ней около получаса, сделался вдруг чернее гуталина. Оказывается, жители этой планеты не имели постоянного внешнего вида и могли изменить окраску глаз или форму носа в течение нескольких минут; принимать облик, подобный облику собеседника, было для них такой же нормой поведения, как для землян — находить общий тон разговора. Уже много веков они обменивались информацией мысленно, используя свое шестое чувство — пси-восприятие, и для того, чтобы узнавать друг друга, им совершенно незачем было смотреть, слушать или осязать.

— Механизм воздействия нам непонятен, — вмешался сидевший напротив Кости Руогомаа удивительно спокойный (что указывало на его преклонный возраст) альфианин. — Непонятен и страшен. Мозг умирает мгновенно, минуя стадию клинической смерти. Однажды нападение было совершено в клинике, и через двадцать секунд — по вашему счету — потерпевший был подвергнут реанимации. И бесполезно. Анатомия? Следов поражения нет даже на молекулярном уровне.

— И все-таки — симптомы?… — переспросил Кончанский.

— Да какие там симптомы! — крикнула темнокожая альфианка, и из глаз ее не потекли — нет, именно брызнули слезы. — Это смерть! Мы воспринимаем ее так же, как вы восприняли бы мгновенное угасание вашего солнца. Холод. Мрак. Оцепенение. Что страшнее? И — десятые доли секунды. Не помочь! Мы можем все, а тут — не помочь!

— Что же берут десмоды? — спросил Крелль, старейший нейролог.

— Если бы жизнь как таковая имела материальную субстанцию, то мы бы сказали — именно жизнь.

— То есть пси-энергию?

— Да не придавайте вы пси-энергии такого значения! Никакая она не жизнь, а всего-навсего — продукт деятельности некоторых участков нашего мозга. Если бы десмоды брали именно это, они подключались бы к некоторым нашим индивидам и благополучно паразитировали на них, оставаясь невидимыми и неощутимыми. Простое поглощение пси-энергии не может убить оно останется незамеченным.

— Как же вы объясняете себе… — продолжал допытываться Крелль.