— Двести.

— Может, четыреста.

— Триста.

Асфур вздохнул.

— Я не люблю торговаться. Особенно с женщинами. Аборты я делал с удовольствием, а когда мы начинали обсуждать мое вознаграждение, хотелось на все плюнуть. Триста пятьдесят.

— Триста двадцать пять, — последовал ответ Падильо.

Доктор закрыл глаза и кивнул. Падильо выложил три сотенных, добавил двадцатку и пятерку. Доктор открыл глаза, с улыбкой потянулся к деньгам, но Падильо накрыл их рукой.

— Сначала адрес.

— Разумеется. К югу отсюда, на Майна-стрит. Записать?

— Если вас это не затруднит. И распишитесь внизу.

Доктор пожал плечами, выдвинул ящик, достал лист плотной, кремового цвета бумаги, написал адрес, расписался и вытянул перед собой обе руки, одну — с листком, вторую чтобы получить деньги. Лист Падильо передал мне, а доктор тем временем взял со стола пятьдесят долларов, добавил к остальным купюрам и убрал их во внутренний карман пиджака. С неизменной улыбкой: деньги вызывали у него теплые чувства.

Падильо и я встали и уже повернулись к двери, когда доктор откашлялся, словно хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать.

Он посмотрел на Падильо, на меня, вновь на Падильо.

— Эти сведения я продал вам дешево, очень дешево.

— Я так не думаю, — возразил Падильо.

— Спрос всегда поднимает цену.

— Какой спрос?

Доктор сложил руки на животе.

— Это тоже информация, не так ли?

— Сколько?

— Сотня, — ответил он. — Цена окончательная.

Падильо повернулся ко мне.

— Наскребешь?

— С трудом.

— Расплатись с ним.

Я вытащил из кармана бумажник, раскрыл, достал две купюры по пятьдесят долларов, положил на стол.

— Какой спрос? — с нажимом повторил Падильо.

— За четверть часа до вашего прибытия два других господина справлялись об этом загадочном незнакомце из Ллакуа.

— И вы дали им адрес? — спросил я.

— Разумеется, нет, мистер Маккоркл, — он выдержал паузу, чтобы осчастливить меня очередной улыбкой. — Я его продал за пятьсот долларов. И они заплатили, не торгуясь.

Последний раз дом красили белой краской. Но красили плохо, так что она облупилась, потрескалась и посерела от смога.

На подоконниках соседних домов красовались горшки с комнатными растениями, статуи Иисуса и девы Марии. Попадались и дома с плотно занавешенными окнами. К таковым относился и указанный нам доктором Асфуром.

Падильо и Ванда пристально оглядели его, пока я медленно проезжал мимо, ища место для парковки.

— Чикано, — процедил Падильо.

— Район? — переспросил я.

— Улица уж во всяком случае.

— Мне казалось, что добропорядочные люди называют их американцами мексиканского происхождения.

— Добропорядочные, возможно, — кивнул Падильо, — но только не мы, чикано.

— А, так ты хочешь сойти за своего.

— Что-то в этом роде. Давай еще раз объедем квартал. Постараемся поставить машину как можно ближе к дому.

Место для стоянки я нашел только на тротуаре, через три дома, рядом со знаком «Стоянка запрещена». Повернувшись, наблюдал, как Падильо снимает галстук, расстегивает три пуговицы рубашки.

— У тебя есть помада? — спросил он Ванду.

— Конечно.

— Намажь губы. Побольше. Взбей волосы.