Красные огни пролетающих над головой поездов сливались в натянутые улыбки. Человеку предстояло добраться до рельсов и отыскать выход на волю. Отчего-то задача не казалась такой уж невозможной.

Мужчина начал карабкаться. Дорогу то и дело преграждали валуны и вышедшие на поверхность пласты горных пород. Скалу покрывали гигантские пятна пурпурного лишайника. Между камнями ютились чахлые деревца. Неведомые существа, громко булькая, плюхались вниз по отрогам, синхронно шевеля ресничками, которые заменяли им глаза. Эти твари пугали Шадраха, но сами не замечали его; спустя какое-то время и он к ним привык. Подъем превратился в ритмичное восхождение, мозоли на руках пульсировали тупой болью, хриплые, натужные вздохи не отвлекали внимания. Мужчину больше не занимало собственное тело.

Наконец Шадрах оказался у двери Рафты. К этому времени он уже скатился в некое совершенно новое измерение усталости. Ободранные руки, обожженная спина и задетое пулей ухо ужасно саднили, а ноги просто отваливались после изматывающего восхождения. Мужчина дрожал, как бокал из тончайшего хрусталя (такие были у Леди Эллингтон), если стукнуть по нему ложечкой.

Вскарабкаться к рельсам оказалось не труднее, чем добрести по ним до вокзала. Поезда, грохоча, пролетали мимо с пугающей частотой; Шадраху приходилось вжиматься в боковые ниши, чтобы остаться в живых, и потом еще долго трястись всем телом. Поэтому на станции мужчина переждал несколько часов, чтобы перевести дух. При помощи бляхи он даже вытряс из вольного торговца немного еды. Мимо так и шныряли жуткие фигуры, но Шадраху они казались вполне нормальными, почти как люди надземного уровня. Мужчину разбирал смех. То, что для него теперь само собой разумелось, превышало любые человеческие ожидания. Вести о смерти Квина еще не достигли вокзала (или попросту миновали его), поэтому все выглядело по-прежнему.

Немного набравшись сил, Шадрах продолжал прокладывать себе дорогу к жилищу Рафты, уровень за уровнем. Все это время где-то над ним горел непобедимый свет, в лучах которого мужчину ждала Николь. Так он надеялся. Скиталец уже не прятал оружия — наоборот, держал его перед собой. Но даже когда приходилось стрелять, Шадрах ощущал себя перепуганным мальчиком, который жаждет, отчаянно жаждет вырваться на свет.

И вот он добрался — и постучал.

Последовало молчание, потом дверь открылась. На пороге стояла Рафта. Психоведьма уставилась на мужчину с каким-то благоговейным ужасом.

— Она… она еще здесь? — произнес Шадрах.

Рафта нахмурилась.

— Ты пришел как раз вовремя, чтобы снова испортить ей жизнь. Николь в сознании. Она уже ходит.

— Ходит?

— Да, — ответила психоведьма. — Прошу.

И проводила его в приемную. Николь сидела на кушетке и смотрела в пол. Ноги у нее были белыми, как у призрака, но зато целыми. На изможденное лицо ниспадали пряди волос. Рафта одела больную в черные брюки и простую белую рубашку. Сестра Николаса чем-то напоминала новорожденную.

Шадрах покачнулся и чуть не упал, однако нашел в себе силы сесть рядом с ней. Для него наступила минута, от которой зависела вся дальнейшая жизнь. Мужчина не отводил взгляда. Он пил облик своей милой, как жаждущие пьют воду. Шадрах любовался тем, чего не чаял увидеть.

Рафта с непроницаемым выражением лица оставила их наедине.

— Ужасно выглядишь, — сипло сказала Николь. — Как дела?

Мужчина ощупью нашел ее руку и нежно сжал.