Они просто хотят, чтобы у них «это было». И это – не любовь. Я знаю точно.
– Ты еще скажи, что стала наркоманкой, чтобы мне понравиться, – саркастически заметил я, обогнул стоящую передо мной Киру и пошел дальше.
На ходу оглянулся. Она смотрела на меня тоскливо и почти безразлично.
– Да иди ты… – крикнула она мне вслед. – Я сюда каждый день проходила. Узнавала все. Ждала. С ментом переспала, чтобы узнать, когда тебя выпустят.
Меня это разозлило. Я остановился, обернулся, увидел ее – такую грязную, тощую, мятую, словно побитую собаку.
– А я не просил меня ждать. Когда вы все уже поймете, что ваше чувство не дает вам на меня никаких прав?! Я был свободен от Олеси, и я свободен от тебя! Вы обе взяли от меня то, что хотели! И обе имели наглость утверждать, что я вам еще и что-то должен! Ну, ждала ты меня. И что мне теперь надо сделать? Поцеловать тебя? Предложить тебе руку и сердце? На коленях благодарить, что тебе хотелось со мной переспать? Меня же в ваших фантазиях, которые вы почему-то чувствами называете, просто нет! Нет меня! На меня самого вам плевать!
Кира дрожащими руками достала из кармана какой-то окурок, прикурила.
– Олеся – единственная женщина, которую я любил, – продолжал я. – Я ей верил, но даже она оказалась просто трагической актрисой, и все! Ей было проще выстроить целый мир из лжи и самооправданий, чем хотя бы посмотреть на меня! Хотя бы попытаться увидеть меня, услышать, почувствовать! Нет, ей хотелось только одного – взять и утащить меня в свой убогий маленький мирок, превратив в свою марионетку! И тебе, оказывается, хотелось того же самого! А сколько пафоса! Все эти разговоры о смерти, о мире! Убирайся вон! Слышишь – пошла вон! Лживая… Ненавижу.
Кира слушала, не глядя на меня. Потом подняла равнодушные глаза, сделала несколько шагов мне навстречу и вдруг ехидно улыбнулась:
– Ты думаешь, что ты свободен? Ты так этом уверен? Сам все решаешь?.. – Кира скорчила презрительную мину. – Да Олеся временная была от тебя, когда ты «решил» с ней расстаться. Даже я об этом знала!
У меня словно тисками сдавило горло – не вдохнуть, не выдохнуть.
– Ты решил! – продолжала глумиться надо мной Кира. – Да что ты вообще можешь решить?! Это тебе так кажется, что ты что-то решаешь! На самом деле – Олеся хотела тебя и получила! Хотела ребенка от тебя – и получила. И даже говорить тебе ничего не стала, спрашивать ничего не стала! Просто использовала как донора, и все, привет! Ты что, и в самом деле ничего не понял? Ей же почти тридцать! Прежний любовник был женат, промурыжил ее восемь лет и бросил! Завел себе молоденькую! – Кира выпустила колечко дыма и презрительно сощурилась. – А разводиться и не собирался. И тут ты. Может, она думала даже, что влюбилась в тебя, только оставаться с тобой на вечные времена уж точно не планировала! Повернулся ей мужик, чтобы ребенка заделать, она и воспользовалась! Он «решает»!.. Дурак.
Кира зашлась мелким истерическим смехом, больше похожим на клекот хищной птицы.
Я схватил ее за обе руки, которыми она театрально вертела перед моим носом, и заорал:
– Молчи!!! Слышишь ты?! Молчи!!! Ненавижу! Ненавижу тебя!!!
Я ее разыскивал, ходил к ней домой, на работу. Все без толку. Мать Олеси меня чуть не убила, когда я появился на пороге. На прежней ее работе на меня посмотрели как на круглого придурка. Я пошел к Люде, но та дверей не отперла, а через дверь предупредила, что сдаст меня в милицию, если я не оставлю ее в покое.
Как она могла?! Я ведь ее любил… До сих пор не могу понять, насколько можно быть черствой, чтобы поступить так?!
В конце концов каким-то чудом, через наших общих школьных знакомых мне передали письмо Олеси с фотографией моего новорожденного сына. |