У Яцека и Станецкого был всего лишь небольшой ручной багаж, и им пришлось ехать стоя; они устроились возле окна, где было не так душно. По соседству, прямо рядом со Станецким, расположилась на видавшем виды чемодане немолодая женщина. В свое время она несомненно была очень красива, ибо даже сейчас, несмотря на следы увядания и усталости, лицо ее приковывало внимание. Это было лицо великой, состарившейся актрисы, тронутое морщинами, с выразительными темными глазами, оттененными синевой. Одетая в элегантный довоенный костюм, женщина сидела, откинувшись к стенке, безучастная ко всему. Затем — это было за Краковом — она достала из изящной дорожной сумки папиросу, обыкновеннейшего «юнака», и начала жадно курить, так, как курят заключенные или рабочие, вынужденные делать это украдкой, во время работы затягиваясь и пряча папиросу в руке. Прошло немало времени, прежде чем она, заметив на себе взгляд Станецкого, спохватилась, что держит папиросу столь странным образом. Вздрогнула и тут же вложила ее как полагалось, между пальцами. Но вскоре опять прикрыла «юнака» своей узкой, очень красивой ладонью и докурила так до конца.

Станецкий отвернулся и стал смотреть в окно, хотя мелькающие пейзажи не занимали его. Хорошее настроение гасло и улетучивалось. Ему не дано было знать, что было у этой незнакомой женщины в прошлом, до того, как она отправилась в путь: тяжелый ли принудительный труд на фабрике или долгие месяцы в застенках краковского гестапо «Монтелюпих»; но он ясно знал одно — она прошла через многое, и жизнь, должно быть, порядочно ее поломала, коль оставила в манерах такой глубокий след. Он допускал, что на долю некоторых выпадают несчастья и пострашнее; но этот, казалось бы, незначительный жест приоткрывал завесу над морем унижений, которым нет искупления на земле, и над пропастью рабства, куда повергает людей насилие. И снова вернулись сомнения, терзавшие его несколько часов назад в кафе на Радзивилловской, опять подступила усталость, ощущение бессилия и собственной неприкаянности в этом ослепленном жестокостью мире. Так что же такое человек? «Человек — это сила!»— говорит Он. Да, действительно, из всех живущих тварей только он один сопровождает свое существование таким потоком восхвалений и почестей. Но в то же самое время этот одухотворенный, невероятно искусно скомбинированный сгусток химических соединений, воспевая свободу, надевает на себя вериги неволи с покорностью шлюхи; прославляет разум и отдается во власть самого глупейшего вздора; что-то мямлит о правде и охотно довольствуется ложью; кичится человеческим достоинством и пресмыкается в пыли; тоскуя по вольности, находит свою стихию в дружно марширующей толпе. О, племя безумцев, обуреваемое похотью и преступлениями, страждущее и приносящее страдания, обреченное на вечный вопль, бестолковое движение, сказочные мечты и беспробудное невежество.

А Яцек от души наслаждался поездкой. Сняв шапку и держась за оконные рамы, он высунулся из окна, и теперь ветер трепал ему волосы, обвевал лицо, шею, наполнял легкие, когда тот нарочно, желая захлебнуться воздухом, дышал широко открытым ртом. Солнце стояло в зените и сильно припекало. От всего этого ему было удивительно хорошо, радостно и легко.

Поезд уже ехал по высокой насыпи, внизу зеленели бескрайние луга, здесь пока еще не скошенные, буйные, напоенные, несмотря на жару, прохладной свежестью. Вскоре среди зелени заблестела голубая речушка; вся словно из серебристой жести, она сверкала на солнце, широко разливаясь между извилистыми, кое-где поросшими ивняком, берегами. На мосту поезд засигналил короткими гудками, и Яцек увидел внизу на берегу женщин в красных косынках, с задранными до колен подолами юбок. Они перестали стирать и, заслонясь ладонями от солнца, провожали улыбками проносящийся мимо поезд. Одна из них, совсем еще молоденькая девушка, помахала рукой.