С рынков они попадают к мастеровым, которые передают их тому же аристократу, который их сочинил и который, не теряя времени, бежит в Ой-де-Бёф (место встреч в Версальском дворце) и шепчет другому тоном законченного лицемера: «Вы их читали? Вот эти. Их поет простой народ в Париже»[28].
Несмотря на предвзятость, это описание свидетельствует о том, что двор мог внедрять сообщения в сеть коммуникаций и получать их из нее. То, что эта информация шла в обе стороны, зашифровывалась и расшифровывалась, подтверждает и замечание в дневнике маркиза д’Аржансона, брата министра. 27 февраля 1749 года он записал, что какой-то придворный упрекнул Беррье, генерал-лейтенанта полиции, за то, что он до сих пор не нашел источник стихотворений, очерняющих короля. Что случилось? Неужели он не знает Париж столь же хорошо, как его предшественники? «Я знаю Париж настолько, насколько возможно его знать, – ответил Беррье, согласно записи. – Но я не знаю Версаля»[29]. Другое указание на то, что стихи могли быть написаны при дворе, есть в дневнике Шарля Колле, поэта и драматурга из Опера-Комик. Он комментировал многие стихотворения, оскорбляющие короля и мадам де Помпадур в 1749 году. На его наметанный взгляд, только одно из них могло быть написано «профессиональным автором»[30]. Остальные пришли из придворных кругов – он мог сказать это по их неуклюжей рифмовке.
Мне дали расхожие стихотворения против мадам де Помпадур. Из шести только одно чего-то стоит. Более того, по их неряшливости и злобе очевидно, что их писали придворные. Нет ни следа поэтического дарования, к тому же нужно бывать при дворе, чтобы знать некоторые детали, упомянутые в стихотворениях[31].
Короче говоря, большая доля стихов, распространяющихся по Парижу, была написана в Версале. Их благородное происхождение может объяснить призыв д’Аржансона к полицейским идти за каждой нитью, «как бы высоко она ни вела», и утрата интереса к делу в тот момент, когда все следы растворились среди студентов и священников. Но придворные часто развлекаются сочинением язвительных стихов. Они занимаются этим с XV столетия, когда остроумие и интриги цвели в ренессансной Италии. Почему же это дело вызвало такую необычную реакцию? Почему д’Аржансон вел себя так, как будто оно имеет огромное значение и требует срочных тайных совещаний с самим королем? И что такого в том, что придворные, которые вообще-то и изобрели этот тип поэзии, смогли устроить так, что ее цитировали простые парижане?
Глава 5
Дела Двора
Чтобы понять, как стихотворение попало к Четырнадцати, нужно окунуться в витиеватый мир политики Версаля. Его опереточные перипетии вызывают презрение у некоторых серьезных историков. Но знающие жизнь современники осознавали высоту ставок в кулуарных интригах и знали, что победа в будуаре может привести к большим переменам в политической расстановке сил. Такой переменой, согласно всем дневникам и воспоминаниям того времени, было увольнение и ссылка Людовиком XV графа де Морепа 24 апреля 1749 года[32].
Морепа, пробывший в правительстве тридцать шесть лет, куда больше, чем любой другой министр, казалось стоял у власти прочно и незыблемо. Он был типичным придворным политиком: молниеносно мыслил, знал, кто кому покровительствует, понимал все оттенки настроения своего венценосного владыки, работал, скрываясь под маской веселья, замечал вражеские интриги и имел безупречные манеры[33]. Одним из приемов, которым Морепа удерживался у власти, была поэзия. Он собирал песни и стихотворения, особенно скабрезные произведения о жизни двора и злободневных событиях, которыми развлекал короля, приправляя их слухами, получаемыми ежедневно из донесений генерал-лейтенанта полиции, пользующегося, в свою очередь, огромной сетью осведомителей. Во время ссылки Морепа привел в порядок свою коллекцию; она дошла до нас в идеальном состоянии и доступна в Национальной библиотеке Франции под названием «Chansonnier Maurepas»: сорок два непристойных произведения о придворной жизни при Людовике XIV и Людовике XV, дополненные несколькими редкими экземплярами Средних веков[34]. |