— Этому — да! Этому что! Небось не тронут. Да ты не робей! — Высокий костер озарял воспаленные словопрениями лица искателей, они в самом деле чувствовали сейчас, что все нипочем. Особенно для малого.

Не дожидаясь утра, рассеянной в темноте толпой, которую можно было различить как шумный шорох шагов и треск кустов по лесу, мальчишку вывели на дорогу. Впереди просматривалась гряда частокола и ворота, прорисованные багровым заревом костров.

— Не бойся, ничего тебе не сделают, — смягченными, подобревшими и даже сочувственными голосами внушали Золотинке искатели.

— Главное, не беги. Потихоньку. Будут стрелять, кричи, что письмо.

На середине пути Золотинка оглянулась.

— Чего стал? — во тьме обозначились крадущиеся тени.

С противоположной стороны, там где багровые отсветы озаряли небо над грядой частокола окликнул часовой. Свистнула невидимая стрела, Золотинка плюхнулась в пыль и тогда, укрывшись в яме, позволила затаившимся где-то сзади искателям взывать во весь голос к страже.

После отрывистых объяснений, которые происходили через голову присутствующего при сем как некий страдательный предмет посланца, искатели велели ей встать, а часовые позволили подойти и потом впустили через приоткрытые светлой щелью ворота. Молодой витязь, видно, начальник караула, протянул окованную бронзой руку:

— Давай письмо.

Повертев запечатанный лист, он снова глянул на мальчишку, словно пытаясь уразуметь, что связывает основательное с виду письмо и замурзанного маленького босяка. Усиливая сомнения, мальчишка взволнованно засопел и утерся грязным рукавом. В затруднении, витязь отмахнул спадающие на лицо кудри, перевернул сложенный конвертом лист:

— Это чья печать? — Бурую кляксу воска на сложении углов украшал нечеткий оттиск шестилучевого колеса — громовой знак от четок.

— Столпника. С горы он, отшельник, — сказала Золотинка, еще раз утерши нос.

Готовый уж было взломать печать, витязь раздумал.

— Стой здесь, — сказал он и кивнул лучникам, чтобы стерегли мальчишку.

Два костра у ворот по обеим сторонам проезда и немало число других по всему двору, причудливо освещали заставленный шатрами, загородками из жердей и навесами городок. В середине стана, куда направился витязь, рдели купола огромного, на высоких, как мачты, столбах шатра, увенчанного обвисшими в ночном безветрии знаменами. Кое-где слышались невнятные разговоры, брел куда-то полураздетый служилый. Человек двадцать бодрствовали у ворот, иные из них, впрочем, поглядев на мальчишку, укладывались возле огня на плащи и подстилки из телячьих шкур, чтобы вздремнуть. Часовые томительно шагали по забралу, которое тянулось по внутренней стороне частокола на середине его высоты.

Никто не приветил мальчишку, но никто особенно и не стеснял его, предполагалось, по видимости, что бежать при запертых воротах все равно некуда.

Витязь ушел и пропал, время тянулось вязко. Золотинка, старательно ковырялась в носу и глубокомысленно рассматривала козявки. Вновь, как и раньше, оказавшись у внешних пределов заставы, испытывала она подмывающее побуждение прорываться силой. Окутаться «сетью» и ринуться напролом, вихляя между растерянными часовыми, перескакивая рогатки — бежать. Опрометью нестись по темной, затерянной между зарослями едулопов дороге до самого дворца. А там — будь что будет, обратно уж ходу нет. Кривая вывезет. Там, во дворце, другая игра — попробуй достань!

Но «сеть» не спасет Золотинку на первых же шагах от стрелы. Темнота не убережет от ядовитых объятий едулопов. И беспризорный мальчишка… пигалик, обратится к изумлению стражи в хладеющий труп златовласой государыни Золотинки в смуром тюремном платье…

Золотинка подсела к огню рядом с зевающим толстяком, который из одной только скуки, кажется, развязал торбу.