Чтобы не возиться с путаным узлом на ноге, Золотинка высвободила намотанный на безвольное запястье конец, подтянула его к поясу и, прихватив с собой добрую горсть золы, двинулась в тихое, вкрадчивое путешествие между дремотными тенями шатров.

Там, где начиналась стиснутая зарослями едулопов дорога, горел костер, возле него темнели спины часовых, горели их лица, а дальше различался решетчатый забор — последнее препятствие на пути к дворцу. Открытое пространство в двадцать или тридцать шагов отделяло Золотинку от часовых, отсюда нельзя было нагнать сон, даже ведром золы — не долетит. При том же стоит Золотинке неосторожно обнаружить себя за укрытием… достаточно будет вскрика, чтобы поднялась тревога.

По малом времени напряженный слух ее уловил шаги — еще один лучник вышел из темноты и остановился у костра, отбрасывая собой долгую зыбкую тень, которая немногим не дотягивалась до сереющих неясной грядой едулопов. Теперь часовых насчитывалось пятеро, четверо сидели, один стоял.

Был ли шестой?

Затаившись за полой шатра, Золотинка высыпала бесполезную золу и пошарила в мокрой траве камень. Камни здесь не водились, но, оглянувшись, Золотинка вспомнила полузабытое впечатление у входа в шатер — и сообразила. Выверяя невесомый шаг, бережно ступая застылыми от росы ногами, она возвратилась назад.

То были выставленные вон сапоги с намотанными вокруг голенища вонючими портянками. Годится, решила Золотинка. Из любви к порядку — чтоб не разрознивать сапоги — она прихватила пару, хотя достаточно было бы, наверное, и одного.

Лучник, который стоял, повернувшись к костру боком, оглянулся, вспоминая, может быть, свой недолгий путь вдоль забора… Но остался на месте и что-то ответил зашевелившимся на остром словце товарищам. Золотинка выждала еще мгновение и тронула за ухом Эфремон.

Остальное зависело уже не от волшебства, а от простой ловкости. Ставши в рост, она швырнула сапог и так мощно — трудно было примериться к его обманчивым размерам и тяжести, — что сапог, вращаясь портянкой, свистнул над головами сидящих и ухнул во тьму.

Все вскочили, стоявший хватился за лук.

Нельзя было медлить ни мгновения! Золотинка цапнула запасной сапог и кинула его, расчетливо напрягая каждую мышцу, в середину костра — всплеснулась жаркая туча пепла, огонь и искры.

Тончайший пепел, вздымаясь выше головы, окутал часовых, сдавленная брань, крик и угрозы замерли в перехваченных глотках. Лучники замялись, как бы утеряв направление, тщетно пытаясь удержать ускользающую мысль. Расслабленность поразила члены. Один сел, мутно поводя руками, покачнулся другой. Последний с каким-то непрочуханным удивлением поглядел на товарищей, тронул прикорнувшего в дурмане соседа, пытаясь пробудить разум… нагнулся еще ближе и, навалившись, рухнул в обнимку с расслабленным.

Все было кончено. Часовые полегли вкруг костра, как убитые. Никто не успел обнажить оружие.

Золотинка перебежала к огню и сходу выхватила из жара сильно подпаленный уже сапог, размотанная портянка тлела горьким дымом; обжигая руки, Золотинка загасила ее о траву. Потом положила горячий сапог за краем огнища, как если бы кто-то пристроил его тут сушиться, слишком близко к огню, чуть дальше поставила второй, тот, что брошен был в перелет.

Надо полагать, часовые, очнувшись, так и не смогут сообразить, что тут у них случилось и откуда сапоги. Что они теперь подумают — бог весть.

Золотинка рванулась к устроенному из жердей забору, минуя ворота, мигом перекинулась на ту сторону, в темноту, и побежала мутно светлеющей дорогой. Беспробудно спала позади застава.

Безобразная груда строений и башен вставала черной горой, озаренные изнутри окна светились, как горящие язвы. Порой можно было приметить, что красневшее прежде окно исчезло, поглощенное тьмой, и засветилось другое — там, где не было ничего, кроме глухой громады.