Великая государыня Золотинка прибыла со своим особым двором; непомерно растянувшаяся вереница карет, величие конных дворян, торжественная суета придворных — волнующая преданные сердца пышность затмила все, что видели в Попелянах в это утро. Карета остановилась, седовласые вельможи раскрыли дверцу, спустили подножку и настала напряженная, исполненная благоговейной сосредоточенности и ожидания тишина… Ропот восхищения сопровождал выход первой красавицы государства. Одетая в серебристое и серое с темно-синими крапинами, она блистала, как холодная утренняя звезда на озаренном небе; в солнечных ее волосах сиял венец заметно больше того, что достался Нуте.

После большого перерыва далеко за полдень в истомленные ожиданием Попеляны прибыл хозяин. Холодным ветром повеяло по вершинам деревьев, и словно бы вздох — облегчения, ужаса? — прошелестел по всему саду, где праздными кучками слонялись назначенные к встрече дворяне, подтянулись ряды стражи, кто-то куда-то бежал, слышались приглушенные крики и распоряжения, потом после быстрой опасливой суматохи наступило зловещее затишье.

За отрядом витязей в медных доспехах бежали скороходы, и загрохотала тяжелая и длинная, с провисшим брюхом, колымага. На запятках ее мерзким грязно-зеленым клубком копошились узловатые чудовища с низкими лбами и похожими на корявые сучья конечностями.

Едулопы изрядно смутили затаившегося в листве кота; голова шла кругом, как перед прыжком в бездну. Больше Почтеннейший ничего уже не способен был соображать, он начал спускаться к дуплу, где хранил волшебные вещи пигалика.

Карета остановилась далековато, широкая выпуклая крыша ее оказалась за пределами самого отчаянного прыжка, и пока Почтеннейший примерялся, прикидывал, как проскочить между ног окруживших карету дворян, оттуда из скрытого занавесями нутра выпрыгнули на волю два черных длинноногих пса.

…И дальше Почтеннейший только наблюдал, страдая от унизительного бессилия. Расторопные, несмотря на дородность, вельможи приняли под руки одетого с княжеской роскошью старца — тот так и просел под тяжестью золота и узорочья! — и бережно, с выражением величайшей ответственности на лицах повели во дворец при торжественном безмолвии стоящих в несколько рядов придворных.

Позднее, когда красочные толпы дворян перед широкой лестницей подъезда поредели, осталась только стража и челядь, из внутренних покоев дворца послышалась обеденная музыка, медоточивые звуки гудков и труб, призванные, очевидно, усластить поданные на столы блюда. Приторные наигрыши эти лишь разжигали в Почтеннейшем горечь переживаний. Нужно было что-то делать, искать пути и подходы, хотя не оставалось сомнений, что собаки ни на шаг не отойдут от хозяина — сознавая свое особое, исключительное положение, они предано ловили взгляд самодержца.

Обескураженный кот спустился с дерева. Он долго кружил вокруг дворца, укрываясь в кустах и цветочных зарослях, пока не нашел раскидистый ясень, с могучих ветвей которого, простиравшихся до самой крыши, увидел внутренность пиршественной палаты. Перебегая по ветвям, чтобы заглянуть в освещенное большими окнами помещение, Почтеннейший распознал государев престол — величественное кресло под парчовым навесом, отдельно устроенное место государыни и несколько в стороне, но тоже на возвышении за отдельным столиком принцессу Нуту.

Перед столом государя, пристально оглядывая всякого подавальщика с блюдом, слонялись все те же псы гладкой, как у крыс шерсти, гнусные поджарые псы с тощими долгими лапами и тяжелыми, как топор, мордами. За резной спинкой государева кресла беспокойно переминались едулопы в коротких кольчугах на голое тело — из-под оборки тусклой меди выглядывали волосатые зады.