Прислушавшись, она различила слово… другое… потом грузные шаги лошадей. Над черным обрезом обрыва показались тени всадников.

— Река, — сказал один и выругался. — На ту сторону что ли?

— Оставь! — возразил другой. И против этого довода не нашлось возражений — примолкли. А Золотинка таилась под ними, припав к земле.

— Эх, господа… — неопределенно завел кто-то, но и это многозначительное начало не вызвало никаких последствий. Всадники, похоже, не торопились. Звякали удила, лениво переступали нековаными копытами лошади.

— А ведь труба! — заметил кто-то по прошествии времени с неудовольствием. — Наша труба, господа!

Некоторое время прислушивались. Призывное пение трубы доносилась издалека, словно из-под земли, — из другого мира.

— Поймали пигалика и носятся как дурень с писаной торбой?

Труба же не унималась, похоже, у них там случилось нечто действительно стоящее, нечто такое, ради чего не стыдно поднять переполох. По утонувшим в призрачной мгле полям разносился топот потянувшихся на зов всадников.

— Едем, что ли? — спросил кто-то знакомым уже голосом. Ему отвечали затейливой многосложной бранью, которая в переводе на общеупотребительный язык означала, по видимости, «как не поедешь!» Повернувши лошадей, всадники пустили их снисходительной рысью; скоро они пропали во мглистой и влажной ночи.

Кого они там могли поймать и чего ради дудели в воинственные трубы, Золотинка уже не понимала. Ее это, вероятно, и не касалось. Оно сполоснула в реке лицо и, когда нагнулась к воде еще раз, с испугом хватилась Эфремона и позвала. Волшебный камень послушно отозвался. Обращенный в маленькую заколку с прищепкой он благополучно прощупывался в волосах — сразу за ухом. Пропал хотенчик. Золотинка осознала это еще прежде, чем цапнула по бедру и принялась лихорадочно ощупывать себя сквозь одежду — пропал! Путеводная палочка исчезла. В чьих она теперь руках? Дурное предчувствие холодом проняло Золотинку.

Нута не имела сил оставаться рядом с великой государыней Золотинкой — каждое слово, лишний жест златовласой твари отзывались в сердце дрожью, в глазах темнело, она повернулась и вышла, почти оглохнув. К тому же Нута подозревала, что пигалик не замедлит поделиться своими догадками с княгиней и разоблачение близко. Унизительная жалость, унизительная насмешка, унизительное пренебрежение — этого нельзя было вынести даже в мыслях. Нута бежала в спасительную темноту ночи.

Она прошла харчевню мимо напрасно пытавшейся окликнуть ее хозяйки, не более того остановило ее жеребячье остроумие полураздетых молодцев у колодца; миновала ворота и пошла, ни разу не оглянувшись.

В победной этой головушке под темными гладкими волосами не оставалось ни одной мысли, если понимать под мыслями заботу о ночлеге, о пропитании и вообще о завтрашнем дне. Мессалонская принцесса шла, свернувши на большую дорогу к югу, и единственное, что имела она в виду, — идти под покровом ночи, не останавливаясь, просто идти и идти, пока несут ноги, вот и все. На сердце легло тяжелое, каменное спокойствие.

Маленькая женщина не разбирала пути, не замечала ход времени. Понятно, не слышала она конную суматоху на полях, которая раскатывалась дальше и дальше, понемногу настигая ее отдаленным топотом. Нуте и в голову не приходило, что это погоня.

Безразлично оглянувшись, она приметила на слабо светлеющей дороге нечто вроде борзо катившихся собак… разносился топот некованых лошадей.