Отброшенная к стене, Нута оказалась за створом ворот, когда ворвались враги, никто не замечал ее в тылу заградившихся щитами витязей. Здесь стояла она, скованная ужасом, как во сне, не имея сил ни рукой защититься, ни кричать. А запоздавшие витязи еще вбегали в чертог, то один, то другой — словно их ветром затягивало в жерло ворот. Невозможно было сказать, сколько их там затерялось, на воле, жадных до драки.

Преодолевая себя, Нута навалилась на тяжелый резного дуба створ — ветер толкнул его, разворачивая обратно, но она поймала вторую половину ворот, едва удерживаясь в свирепом со свистом ревущем сквозняке, через силу, со стоном принялась сводить створы… Вот уже щель осталась… сомкнулась и сразу стихло. Нута повернулась и припала на ворота спиной.

Казалось, маленькая женщина в посконном платьице возымела намерение запереть собой вход и умереть на месте, не отступив ни шагу. Однако ветер упал, ночь отступила за ворота и что-то неуловимо изменилось по всему чертогу — не было надобности умирать.

Переглядывались, ощущая неладное, витязи — они расступились в стороны развернутым строем, чтобы захлестнуть боевые порядки миродеров с боков и взять их в клещи, — ждали только знака. Стольник Взметень занес было руку, готовый начать бойню, и молчал в недоумении, словно поймал себя на непристойности. Размеры сиреневого чертога допускали боевые перестроения пехоты и препятствий к наступлению как будто бы не имелось. Чертог к тому же приметно вытянулся, расширился вдоль и поперек, раздутый изнутри свирепым ветром, так что было где разгуляться на просторе — раззудись рука, разойдись плечо! И однако непомерные пространства чертога, пределы которого трудно было охватить глазом, возбуждали уже иные чувства, не столь задорные.

За опрокинутыми, нагроможденными друг на друга столами, которые перегородили залитый кровью и томатными подливами пол, раздался неуверенный смешок. Миродеры смеялись. А стольник Взметень убрал меч и провел по заляпанному помидором лицу, как не совсем еще очнувшийся от дурмана человек; на остроконечной его бородке и таких же колючих усах висели кровавые томатные сопли.

— Эй, хлопцы, кончай дурью маяться! — поднялся над завалами столов мордатый малый в золотом горшке на голове вместо шлема. — Вы что, в самом деле, озверели?

— На всех места хватит! — поддержал его щуплый немытый паренек.

В притихшем чертоге отчетливо разносились стоны и причитания раненых, покалеченных и оглушенных.

— Вольно же вам было в драку лезть, вы первые начали! — обидчиво сказал кто-то из витязей, опуская щит, весь забрызганный битыми персиками.

— Кто?

— Вы!

— Врешь!

— Кто, может, и врет, а слово витязя крепче железа! Витязь за правду голову сложит! — с пафосом продолжал латник. Это был худощавый молодой человек; коротко стриженная бородка обнимала узкое лицо тенью, сообщая облику юноши нечто отрешенное, почти монашеское, с чем особенно не вязались боевые доспехи и меч. — Я готов показать вам, что вы ошибаетесь, — продолжал молодой витязь. — Эта ваша, простите… ватага побила нашего товарища, когда он сорвался в темноте с обрыва. Вы подло, скопом набросились на поверженного уже человека.

— Эка хватил! — задорно отвечали миродеры из-за столов. — Это когда было!

Пришла пора вмешаться и Нуте. Она давно порывалась заговорить, но словно дыхания не хватало и потому первые слова ее походили на крик.

— Не надо ругаться! Разве не слышите: стены потрескивают и сыпется с потолка. Грубое слово может обрушить стены!

Возможно, они все, и миродеры, и витязи, только обрадовались поводу переменить предмет разговора.