— Ну что ж, и вправду. Идемте, принцесса, что стоять, — с печальным смирением заметил купец.

За дверью открылся заставленный накрытыми столами чертог. Места хватило бы тут человек на двести и три десятка миродеров, которые не столько расположились за столами, сколько как будто бы грабили их с лихорадочной, неряшливой поспешностью перебирая блюда, не могли все же испортить торжественной красоты убранства. На светлых скатертях тянулись рядами золотая и серебряная посуда, доверху наполненная какими-то невиданными кушаньями, высились хрустальные сосуды с янтарными, розовыми и темными, как кровь, винами, радовали глаз горы необыкновенных плодов, а над всем этим свисали из высоких ваз гроздья съедобной и не съедобной зелени вперемежку с благоухающими цветами.

Миродеры успели напялить на себя кое-что из дворцовой одежд — какую-нибудь шляпу под кустом страусовых перьев или прозрачный шелковый платок поверх убогого платья, — хотя голод все ж таки оказался сильнее страсти к нарядам, никто еще не приоделся толком. Более отъевшиеся, напихав по карманам медовые пряники и целые пироги, рылись в громоздких сундуках вдоль стен, выбрасывая себе под ноги на лощенный дубовый пол груды утканного золотом тряпья.

Они торопились — насытиться, нарядиться и плясать; они гомонили, перебивая друг друга, самозабвенно хохотали и вскакивали из-за стола с куском в руках, чтобы пройтись присядку. С колен на колени путешествовала кудрявая женщина, ее целовали жирными, жующими губами, по-братски передавая друг другу. Женщина, смазливая молодка в розовом шелковом платье, уже запятнанном, пыталась отведать от каждого блюда, не перепробовать, так перекусать, а веселые братцы беззастенчиво ей помогали, заталкивали женщине в рот сладости и давили на губах вишни. Все они были пьяны — изобилием.

Затянутый сиреневым сукном чертог, где разгулялось пиршество, соединялся множеством больших и малых дверей, лестниц и переходов с другими помещениями дворца — оттуда доносилось эхо плутающих голосов. Скатился по винтовой лестнице бравый молодец в нескольких надетых один поверх другого кафтанах, крикнул с надрывом:

— Братцы! А там!.. Уё-ёй Чего вы сидите, дурни?! Бросайте все! — И быстро затопал вверх, завинчиваясь в отделанную каменной резьбой дыру под потолком.

Голова его уже скрылась, когда раздался зловещий треск и весь столб винтовой лестницы, резного сооружения из железа, дрогнул и провалился стоймя вниз, посыпались обломки разрушенного частью потолка, мелькнуло перекореженное тело. Народ по чертогу примолк, неприятно удивленный.

— Это ведь Пыпа Тертый? — спросил небритый старец в усыпанной драгоценностями шапке. — Совсем глаза ослабли, не разберу, — добавил он сокрушенно.

— Он, — подтвердил кто-то без особой охоты.

— Гляди-ка! — выразил свои чувства старец.

Иного слова Пыпа Тертый не заслужил, да и глядеть особенно было нечего: рваная рана в полу затягивалась и скоро нельзя было разглядеть следов Пыпиной могилы.

Непостижимое легкомыслие, которое владело бродягами, не действовало почему-то на Нуту.

— Послушайте, люди! — заговорила она в волнении. — Тут нельзя оставаться! Это блуждающий дворец. Я привела вас сюда… нужно было спасаться. Но сейчас пора уходить. Пока не поздно. Ваши одежды, золото, все обратится в прах. Это все призрак, морок, и только смерть не обманывает.

Никто не пытался спорить, напротив, горячечные уговоры Нуты лишь увеличивали общий подъем.

— А мы пить будем, мы гулять будем, а и смерть придет, помирать будем! — слабо взвизгнув, мотнула цветастой шалью и пустилась притопывать широколицая женщина с нездоровым румянцем на щеках.