— Расскажите еще что-нибудь из ваших историй, — попросила Настя. — Как вы поступили с тем военным заказом, который вам дали?

— А как я мог с ним поступить? Начал выполнять. Мое дело солдатское. — Анри взял под несуществующий козырек. — Но знаете, чем задача невероятнее, тем она интереснее.

Над рекой резко стемнело, и небо покрылось электрическими звездами. На одном берегу протекала идиллическая ночная жизнь — с кострами и ухой, с любовью у хлопающих на ветру кибиток и разматыванием пряжи в окне уютного домика. Менее радостным был другой берег. Внезапно появлявшаяся луна освещала могильные плиты, покосившиеся кресты и ухающих на лету сов. То тут, то там бледно вспыхивали поганки, и неведомый плохой парень у стены зарывал сокровища. Руки его были по локоть в крови. Фонарь копавшего был до того ярок, а золотые — так начищены, что беспечность противоположного берега казалась вызывающей. Где-то далеко за кладбищем беззвучно блеснула зарница. Полулежа на своем сидении, Анри опустил в воду руку и следил за сопровождавшим лодку легким волнением.

— То, с чего мы начали, можно назвать маргинализацией, выдавливанием заказанного лица за пределы нормального восприятия. Впрочем, это касается не только людей. При необходимости в угол можно загнать определенное общественное движение или даже целое государство. Вы слышали о странах-изгоях? Один из авторов этого проекта — ваш покорный слуга. У изгнанника нет ни малейшего шанса оправдаться. Для благонамеренной публики этого изгнанника уже как бы не существует, и потому любая его попытка оправдания — сама по себе преступление. Сила этого метода — в непрерывном монологе обвинителя. Допускайся в нем равноправный диалог — и все бы рухнуло. Тут же выяснился бы повальный дальтонизм корреспондентов, обнаружилось бы, чего доброго, и явление, которое ваш компактный язык, — он посмотрел на меня, — называет «magnetische» QueIIenforschung: отыскивание только тех фактов, которые соответствуют избранной точке зрения. Поверьте мне, при определенной сноровке сделать подбор нужных фактов не составляет труда.

Вдали показался парусник. Он освещался ядовито-алым пламенем, охватившим корму и одну из мачт. На носу корабля группа людей суетилась вокруг сундука. Их количество я уже знал из старой песни. Спустя мгновение появился и мертвец с бутылкой рома. Его остекленевший взгляд напомнил мне игрушечного медведя моего детства, чьи глаза постоянно отрывались и, валяясь где-нибудь в углу дивана, смотрели так же укоряюще и пристально. Поравнявшись с носом корабля, наше судно притормозило. Джон Сильвер поднял свой костыль и приветственно помахал нам. Вся компания, вооружившись абордажными крючьями, начала медленно двигаться в нашу сторону.

— Что касается Милошевича, то с ним все было не так уж сложно. В конце концов, он ведь не Махатма Ганди.

Крючья раскачивались над самой головой Анри.

— Над его образом мы стали работать еще с начала девяностых годов, так что нынешняя наша деятельность была скорее полировкой. Милошевич и все с ним связанное разрабатывались нами в понятийном поле Второй мировой войны. Газетам был рекомендован слоган «Милошевич — новый Гитлер». Мне кажется это одной из самых наших действенных мифологем.

— Почему именно Гитлер? — спросил я. — Разве провинциальный партийный деятель чем-то напоминает Гитлера?

— Ну, не мог же я его назвать Джоном Сильвером. — Анри помахал грозившему из мрака инвалиду. — Вы бы с Настей ни за что мне не поверили.

— Мы вам и так не верим, — спокойно сказала Настя.

— И правильно делаете. Но большинство все-таки верит. А знаете — почему? Это очень простое и доходчивое словосочетание.