|
Наконец я произнесла страшные слова. Выговорив их, я испытала облегчение. Одного этого было бы достаточно, чтобы удовлетворить меня, но сейчас я могла получить ответ на свой вопрос и не собиралась отступать. Я посмотрела в холодные голубые глаза своего f ils de lait[72]. Должна признаться, что такое смущение я редко в своей жизни испытывала. И тут, к моему несказанному удивлению, на его глазах появились слезы. Он потряс меня тем, что упал передо мной на колени, прижал мокрое лицо к моим ногам и обхватил меня руками. Я чуть не потеряла равновесие, так сильно он меня сжимал. Он плакал громко и горько, точно обездоленный ребенок. А потом он заговорил: – Мадам, я совершил много ужасных преступлений: я сделал почти все, в чем меня обвиняют. Но я не убивал вашего сына, и мне больно, что вы такое обо мне подумали; неужели вы считаете меня законченным мерзавцем? Он продолжал говорить, а мое сердце наполнилось смятением. – Я не знаю, что случилось с моим истинным братом Мишелем, – сказал Жиль, видимо надеясь смягчить мое сердце.– Но буду до конца жизни верить в то, что его утащил проклятый кабан, тот самый, что убил моего отца. Его голос так дрожал, в его словах была такая искренность, что я прошептала: – Вы и в самом деле его не убивали? – Нет. Да спасет Бог мою душу, я ему поверила и испытала невероятное облегчение, хотя меня продолжала мучить загадка смерти Мишеля. Может быть, его убил охотник – по какой-то необъяснимой причине? Мне так хотелось в это верить. – Милорд, Бог не испытывает к вам ненависти, – сказала я.– Я знаю, что Он вас любит. Он простит вас так же, как прощает всех грешников, но вы должны признаться в своих грехах добровольно и без колебаний. Я положила руку ему на голову и погладила по волосам, как часто делала, когда он был ребенком. Он в отчаянии прижался ко мне, совсем как в детстве. – Да, да, Он меня простит, – простонал он.– Я же христианин. Он принял меня в свои объятия, после таинства крещения, а теперь мне отказали в Его милости. Я умоляю вас, помогите мне, матушка, – я не могу смириться с тем, что меня отлучили от Церкви. Он еще сильнее сжал мои ноги, и я попыталась осторожно высвободиться. – Выслушайте меня, – сказала я.– Вызнаете, что должны сделать. Вам следует завтра явиться в суд и добровольно рассказать обо всем, что вы мне поведали. И все будет хорошо. Он посмотрел на меня снизу вверх, отпустил мои ноги и вытер одной рукой слезы. – Это правда? – спросил он и напомнил мне испуганного ребенка. – Да, – ответила я, снова став его кормилицей.– А сейчас встаньте. Бог позаботится о том, чтобы все было хорошо. «Жан, мой дорогой сын, Прошу тебя, прости меня; я знаю, что мое молчание вызвало у тебя беспокойство. Его преосвященство говорил, что ты спрашивал обо мне в письме, которое ему прислал кардинал. Умоляю тебя, успокойся. Я уже до некоторой степени излечилась от страшной болезни, свалившейся на меня и мешавшей сесть за письмо к тебе. Сегодня я встречалась с милордом Жилем в апартаментах, где его содержат в заключении, здесь в замке. Я задала ему вопрос, который, как ты знаешь, давно меня преследует, – об обстоятельствах смерти Мишеля. К моему огромному облегчению, он отрицал свою причастность к ней и рассказал об охотниках герцога Иоанна, о чем никогда не говорил прежде. Я думаю, что он мне не лжет, потому чтотут же он признался, что совершил убийства, в коих его обвиняют. Мне бы следовало испытать гораздо большее потрясение, когда он признался в своих преступлениях, но облегчение от того, что он не убивал моего сына и твоего брата, было так велико, что заслонило собой все остальное. |
