— У них есть политическая программа? — опять спросил Пепеляев, косясь на пачки ассигнаций.

— Кто же нынче не имеет программы! Мы создадим Якутскую республику с парламентарным образом правления, но она будет скреплена военной дисциплиной; Якутские поселения станут военными крепостями.

— Военные поселения насаждал в России еще Аракчеев, — рассмеялся Пепеляев.

— Умные идеи не стареют. Я убежден: республика без военной дисциплины — тело без позвоночника. Дитерихс обещал поддержать якутских повстанцев, если вы станете во главе их. Для начала он выдал вот это, здесь двадцать тысяч долларов. Я добавлю шестьдесят тысяч из губернаторского фонда, а представитель американской фирмы «Олаф Свенсон» — еще сто тысяч.

— Что это за фирма? Почему она заинтересована в нашем походе на Якутск? — спросил Пепеляев, подчеркивая слово «нашем».

— «Олаф Свенсон» вложила большие миллионы в русский север. Еще нам помогут компании «Гудзон Бей», фирма Холмса, охотские золотопромышленники Бушуевы, Яныгины, якутские купцы Сивцевы. Их было шесть братьев, но двоих расстреляли красные, оставшиеся в живых объявили войну большевикам. Имя Сивцевых в тайге — золото, их слово — закон. Итак, во Владивостоке мы зафрахтуем несколько пароходов, командующий японскими оккупационными войсками генерал Талибана даст боеприпасов, и мы выйдем в Охотск. Там на реке Кухтуе, в поселении Булгино, нас ожидает отряд Ивана Яныгина — это наши таежные вандейцы, — заключил Куликовский.

В особняке на привокзальной улице Харбина наступили шумные дни: то и дело хлопали двери, толпились офицеры, молодые дворяне, купеческие сынки, искатели приключений откликнулись на призыв Пепеляева принять участие в якутском походе.

Первым явился Анатолий Энгельгардт — смоленский дворянин, офицер Семеновского гвардейского полка, перебежавший к Колчаку из 5-й армии красных. Колчак произвел Энгельгардта в капитаны, он командовал егерским батальоном и пользовался в окружении верховного правителя славой бретера и бабника.

— П’едставьте мое состояние, господин гене’ал, когда я п’очитал в газете ваше п’иглашение, — грассируя, заговорил Энгельгардт. — Это было состояние полного счастья, наконец-то, думал я, п’обил новый час служения отечеству.

Потом пришел полковник Андерс, мрачная слава сопутствовала этому невысокому человеку. Он расстреливал партизан в Барнауле, вешал рабочих в Красноярске, но невозможно было угадать в нем убийцу по безмятежным голубым глазам, по вежливой улыбке. В последние месяцы колчаковщины Андере командовал карательным отрядом и крепко покнутобойничал на берегах Байкала. Вместе с каппелевцами он совершил ледовый поход из Красноярска до Харбина и жил с темной, тяжелой злобой, мечтая о возвращении в Сибирь.

— Полковник Андерс, георгиевский кавалер, награжден золотым оружием, имею Владимира с мечами, — представился он, снизу вверх глядя на рослого Пепеляева.

— Я наслышен про вас, полковник. О вашей храбрости рассказывали чудеса.

— Были времена, прошли былинные, — скорбно вздохнул Андерс. — Отправлял большевиков к Адаму, а теперь впору самому собираться.

— Рано, полковник. Нас зовет обратно родная Сибирь.

— Вся надежда на этот зов, ваше превосходительство.

Последними к Пепеляеву явились генерал Ракитин и полковник Леонов. В девятнадцатом году Ракитин командовал дивизией в Сибирской армии Пепеляева и первым ворвался в Глазов, когда войска адмирала стремительно шли на Вятку.

Полковник Леонов, как и Пепеляев, родился в Сибири, а сибиряков генерал считал родственными душами, верил в их мужество и выносливость.