А с него станется на рожон полезть. Хотя куда и кого ему "расписывать", когда он уже поплыл? Так он не соображает, нас ведь всех под монастырь подведет, если кого из "гостей" — в первую очередь, одного из городских бандюг — пырнет ножом. На один удар времени у него хватит… Но потом!..

Я быстренько вокруг стола взглянул, не заметил ли кто его выкрутасов. Но нет, слава-те Господи. Чужак и Смальцев о чем-то своем промеж собой говорят, закрасневшаяся Зинка со старшим Горбылкиным речи ведет, а Владимир и Николай как раз в это время перешептывались парой слов.

Вот уж воистину, думаю, по Высоцкому, по Владим Семенычу: "И затеялся смутный чудной разговор, Кто-то водку хлестал, кто-то песни орал, А припадочный малый, придурок и вор, Острый нож из-под скатерти мне показал…" Правильно цитирую? По-моему, правильно, если где-то в слове и ошибся, то это неважно.

А тут Николай наклоняется ко мне через стол и тихо спрашивает, эстафету у Владимира перенимая:

— Так что там все-таки случилось, с девкой-то?

И при этом полный стакан водки мне льет.

Я стакан осушил, губы вытер, постарался припомнить, что мне за вопрос задали. Напрягся, вспомнил — и сам вопрошаю, поскольку уже перестаю соображать, где я, с кем беседую и на каком я свете.

— С которой из девок?

— Выходит, их несколько было? — это уже Владимир спрашивает, и голос его почему-то совсем издалека до меня доносится, будто сквозь комариный звон.

— Ну да… — говорю я. Я у самого одно желание: мордой в тарелку не упасть. — Одна, которую я выкопал… И другая, которая поручила мне ту, другую выкопать, и деньги заплатила…

Сам слышу, что, вроде, что-то не то говорю, но мне бы хоть как языком ворочать…

— И где она? Та, другая? — Николай продолжает допрос.

— Какая? Которую я выкопал? Не знаю.

— Нет, та, которая поручила тебе её выкопать.

— Дома, небось, где же еще.

— И где её дом?

— А будто вы не знаете? — удивился я.

— Тот самый дом? И она — хозяйка? Настоящая хозяйка, не поддельная?

— Да мне откуда знать, поддельная она или нет? — возразил я. Представилась как самая что ни на есть натуральная.

Владимир мигнул Чужаку, вроде как, и тот встал и к выходу пошел, прервав треп со Смальцевым. В дверях столкнулся с Константином, который гармонь мне тащил.

— На, батя, держи, — говорит он, пропустив Чужака на улицу и подходя ко мне. — А от Лехи еле отбоярился. Так и рвался к нам заползти. Я уж внушил ему, что у нас гости, с которыми давно не виделись, и поэтому посторонних не нужно…

— Эх! — говорю я, как сын гармонь мне подал. — Погуляем от души, ведь на том свете не загуляешь!

И тронул гармонь, развел, первые аккорды взял. Ох, запела, родимая!

— Чего исполнять-то? — спрашиваю.

— Со слезой давай! — требует Зинка.

И все остальные поддакивают.

— Что-нибудь душевное, — городские бандюги говорят. — Вроде Михаила Круга. Слыхал такого?

— Да я новых не знаю, — отвечаю я, сам удивляясь, откуда, стоило гармонь в руки взять, чистота в речи появилась и язык заплетаться перестал. И, главное, в мыслях чистота пошла, будто затмение какое отхлынуло. Что ещё пять минут назад было — плохо помнится, а вот этот, нынешний момент со всей ясностью воспринимаю.