И запел я про "Клен ты мой опавший, Клен обледенелый…", а потом ещё из Есенина, про "Ты жива еще, моя старушка…"

— это уж все подпевают, и городские так задумчиво руками в воздухе поводят, сигареты закуривая, что вот, мол, и Сережа Есенин из наших был.

И при этом не забывают мне стаканы подливать. А я хлопнул стакан, другой, да и запел про "И дорогая не узнает…", и при этом, вижу, Виталик Горбылкин, обстановкой воспользовавшись, поднимается и вроде как выйти хочет.

Но эти, они зорко следят, и Николай говорит ему:

— Ты куда? Посиди пока.

— Да мне бы до ветру… — мычит Виталик.

— Ничего, потерпишь… Толик! — это Чужак воротился и машет от двери рукой, что, мол, все в порядке. — Возьми этого за шкирку и своди до ветру.

— Сделаем!.. — говорит Чужак. И, буквально, берет придурка за шкирку, чтобы тот никуда не сбежал, и ведет его.

А Николай при этом поглядел на часы и кивнул Владимиру. Тот в ответ кивнул.

А я "На сопках Манчжурии" начал. Душевная песня, хоть и старая. Но не допел до конца, как крик со двора. Я примолк, мы всполошились, а Константин первым успел выбежать, и, пока мы чухались, что к чему, вводит Чужака. Чужак пополам согнулся, руки к животу прижал, между пальцами кровь течет.

— Сбежал!.. — хрипит он. — Ножом меня вдарил и сбежал…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тут уж, сами понимаете, не до веселья и не до песен. Чужак хрипит, концы отдает, Зинка, Константин и Смальцев возле него хлопочут, Николай старшего Горбылкина за плечо трясет:

— Если твоего… так его и так, трамтарарам!.. не поймаем, знаешь, что я с тобой сделаю?

Горбылкин сидит белый как мел, весь хмель растерял: понимает, что с ним сделать могут.

А Владимир, он так спокойненько очередную сигарету закуривает и водки себе наливает. Глядя на него, и я себе плесканул.

— Правильно, папаша, мыслишь, — кивнул он мне. — Чужак либо выживет, либо нет. А теперь говори мне, как эта девка тебя нашла.

— Да вот так и нашла, — говорю, — что я пошел с утра Аристархычу могилу рыть, а она меня и словила.

— И велела эту чурку откопать?

— Да. Велела.

— И как к виду мертвого тела отнеслась?

— Да никак. Совершенно спокойно. Как будто ей это не в новинку.

— Интересно, да… И что она с телом сделала?

— Понятия не имею.

— Не имеешь, значит? То есть, увезла куда-то?

— Угу, — мычу я, глядя в стакан.

— И какой она тебе вообще показалась?

— Ну…

— Говори, не бойся.

И выложил я ему как на духу:

— А такой показалась, что, хоть и красотка она, но если б мне предложили выбирать, кого больше бояться, вас или её, я бы её выбрал!

— Выходит, здорово она тебя напугала? Но разве ты раньше её никогда не видел?

— Никогда… — я помотал головой и ещё себе водочки налил. И, при этом, забрезжили у меня воспоминания о какой-то блестящей идее, которая посетила меня, прежде чем я на бугорке вырубился. Но в чем эта идея заключалась — не могу теперь припомнить, хоть убей. (Это я так фигурально выразился, а ведь сижу в том положении, когда и буквально убить могут, чуть что не так сказани или обузой стань).

— Так она ж сколько лет здесь девочкой отдыхала, с дедом вместе.

— Нет, — я опять головой мотаю.