Тут, мыслю я дальше, другое интересно. Вон, их чуть удар не хватанул, когда они увидели труп. Значит, не с собой они этот труп катали, свалили где-то, да и как они катать его могли, если у них полный багажник был жратвы и выпивки? Выходит, кто-то этот труп назад им подбросил, после того, как они от него избавились. И подбросил, считай… когда ж Тузик в последний раз зашелся?.. часа, этак, три назад. Вот тогда, значит, в багажник и подбросили, потому что после этого Тузик наглухо замолчал, будто пасть ему заткнули.

И потом, стали бы они так спокойно ментов поджидать, зная, что у них мертвяк в багажнике? Конечно, не стали бы! А теперь, осенило меня, они влипли. Уезжать им нельзя, им алиби нужно, чтобы, значит, все время мы их видели. Но и Генку оставлять в багажнике нельзя. Менты, как приедут, заставят их багажник открыть для проверки, это без вариантов. И никогда они не докажут, что этот труп им подбросили. Вот и соображай им, что делать.

От всех этих мыслей дремотность моя чуть развеялась, и как-то бодрее стал я на мир смотреть. И даже не то, что бодрее, а с той особой трезвостью, которая приходит, когда вздремнешь посреди гулянки и словно как туман в голове росой опадает, и так ясно-ясно в голове становится, и только мозги слегка ледком позвякивают. Обманчивая это трезвость, знаю, и после неё только хуже порой ведет. Но, когда приходит мгновение этой обманной трезвости, то все видишь, и вширь, и вдаль, вся жизнь в одном взгляде умещается, и только далеко-далеко, на горизонте, различаешь в этом просторе черные тучи будущей похмелюги.

— Кто, не знаю, — говорит Константин. — Одно точно: кто-то, кто на наших гостей зуб имеет и решил телегу навоза на них вывалить, чтоб они, если не задохнулись, то уж долго не отмылись. Куда им Генку девать, когда менты приедут? То-то!..

— А Генка… — я себе полстопки плеснул, но, прежде чем выпить, вопрос задал. — Он как убит, зверски или не очень?

— Я не особо приглядывался, — Константин ответил. — Что убит, а не просто так в жмурика сыграл, это точно. Кровь на нем видна.

Я головой покачал, стопку маханул, сыром зажевал — крепким таким, ноздреватым, отменным этим сыром, который раньше "швейцарским" назывался и три девяносто в магазинах стоил. Когда был, конечно.

— Только бы нас они в эту историю не втравили, — сказала Зинка.

— Да как они нас втравят? — возразил я. — На нас где сядешь, там и слезешь, потому как с нас взять нечего. Вот увидишь, даже милиция не станет нас теребить. Единственно, что…

— Что? — нервно спросила Зинка.

— Да, вот, если пушки на нас с Константином наставят и погонят у нас на огороде Генку закапывать — это, конечно, неприятно будет…

— Типун тебе на язык! — сказала Зинка.

И, не успела сказать, как эти бандюги возвращаются, и выясняется, что я как в воду глядел.

— Значит, так, мужики, — говорит Владимир. — Берите лопаты — и за дело, пока не рассвело.

И тоже полный стопарь хватает, хотя до этого и аккуратно пил. Как хватил, скривился весь, будто от зубной боли, потом повеселел и подмигнул:

— И не боитесь, мужики, мы вас не обидим. А услугу оказать нам надо, по законам гостеприимства.

Вот, думаю, карусель завертелась, только успевай могилы копать! Но делать нечего, беру я лопату, и Константин берет, и шагаем мы через огород, местечко приглядываем.

— Батя, — Константин при этом спросил, — а у нас не того… не начнутся завороты всякие, от того, что мертвяк будет при доме лежать?

— Что ты имеешь в виду? — не понял я.