Посадник испуганно осмотрелся.

— Ну-ка, вы, за дверью, маленько обождите! — крикнул он тюремщикам. — Сам позову, когда нужно будет… А знал боярин Борецкий, — продолжал допрос посадник, — на какое ты дело послан, али нет?

Никита Афанасьевич даже привстал от волнения; он не спускал глаз с лица узника. Вьюн молчал.

— Отвечай!.. — зашипел посадник, колени у него дрожали.

— Неведомо мне, боярин, — тихо ответил Вьюн. — Разговоров я ихних не слыхивал, не взыщи.

Посадник долго молчал, собираясь с мыслями. Да и было о чем думать. С одной стороны, ежели Борецкий замешан в этом деле, он изменник Великому Новгороду, и ему, посаднику, надлежит известить об этом господу. С другой стороны, посадник знал, что Борецкий принадлежал к богатейшему новгородскому роду и пользовался доверием и уважением большей части новгородского боярства. Палка явно была о двух концах и одним из концов могла убить ладожского посадника.

— Не мог боярин Борецкий твои воровские дела знать… — решился наконец посадник. — А еще что тебе венецианец повелел? Все сказывай.

— Двое нас было, — продолжал Вьюн. Он помолчал. — Перво-наперво нам свеев упредить велено, чтобы морехода купца Амосова с дружиной перехватить, живота лишить… не дать ему к Студеному морю хода. — Узник остановился и долго не мог отдышаться. — А второе — план городища у тебя выкрасть, чтобы свеям Ладогу сподручнее было взять…

Никита Афанасьевич только теперь понял все. Молнией пронеслись слова Амосова. «Бояре-то, — говорил старый мореход, — думали от заморской руки для себя корысть иметь, а того знать не хотят, что заморские руки всегда русской земле зло готовят. И сухарь свой всегда чужих пирогов лучше».

Подавив приступ бешенства, боясь испугать резким словом Вьюна, посадник вкрадчиво спросил:

— Ну-к что ж, Василий, а другой-то… вор, товарищ-то твой, где он? В Ладоге небось тебя, дружка сердешного, ждет?

— Ослобони руки, боярин, невмоготу стало. Языком поворотить и то больно, — попросил Вьюн.

Посадник ослабил веревки.

— Уж десять ден, как товарищ мой с Ладоги ушел: у свеев он.

«Эх, — подумал посадник, — беда! Труфан Федорович седни в поход собрался. Упредить надо — пусть переждет. Так вот по какому делу свей в озеро вышли!»

Посадник на прощание со злобой ткнул кулаком чернявому в зубы и, кликнув тюремщика, заторопился к мореходу.

— Покличь купца Амосова! — выйдя на двор, приказал он слуге и с нетерпением стал ждать.

— Сплыл в озеро купец, — ответил, возвратясь, слуга, — и двух часов не прошло. Вслед за бронниками сплыл, что на свеев шли. Тебя, боярин, искал.

Никита Губарев непонимающе посмотрел на холопа, а когда услышанное дошло до его сознания, выругался.

— Пропал Труфан Федорович! — вслух сказал он. — Пропал, мореход ты мой милый! — «А ежели гонцов послать? — мелькнуло в голове. — Да куда там! По времени должен в озеро выйти. Вся надея теперь на бронников. Отобьют свеев от берегов — жив-здоров будет мореход, а нет — голову положит. Переждал бы, да нет, всегда на рожон, упрямый старик, лезет».

Посадник еще постоял, подумал и, махнув рукой, поднялся на крепостные стены.

В это время Амосов находился на берегу Волхова, в самом устье, поблизости от небольшого островка, расположенного у выхода в озеро. Дальше по воде двигаться было нельзя. Вчера шведы захватили островок в свои руки, закрыв выход в озеро.