— Смотри-ка, стены башни сколь толсты, — хвалился посадник. — Пороками их ввек не возьмешь. Вот хода потаенные: один под Волховом с Тайничной башни идет, а этот тайник в земляной город с Климентовской. Тут колодцы тайные, а здесь погреба… Вот и рассуди, Труфан Федорович, разве свеям такой город взять!

— Об этом и думки у меня нет, чтоб свей город взяли, — спокойно ответил Амосов, свертывая пергамент.

— То-то, Труфан Федорович, не взять свеям Ладогу!.. — Посадник положил обратно в ларец чертеж, прикрыл крышку и обратился к Амосову. — Я, Труфан Федорович, часто тебя в непогодушку вспоминаю. Жизнь ведь у тебя вся на море прошла. Жалко небось потерянные годы?

— Снова жизнь начинать — на море пошел бы! — твердо ответил Амосов. — Мне сроду в морском ходу любо.

— Так-то так, да ты, Труфан Федорович, все в нехоженые земли уплываешь, за тридевять морей да за льды ходячие. А кому нужны труды твои да тяготы несказанные? Разве ближе промыслу нет?

Труфан Федорович встрепенулся, глаза его сверкнули задорно, по-молодому.

— Расскажу тебе я, Никита Афанасьевич, притчу одну про кормщика-новгородца Ивана Гостева-сына. С моим отцом в одно время плавал, брательниками были.

Амосов откашлялся, расправляя усы.

— Вот слушай. По слову Великого Новгорода ходили промысловые суда в дальние концы Студеного моря-океана.

Кормщик Иван Гостев-сын правил свои лодьи дальше всех, и достиг он Нехоженой Земли. Этот берег он полюбил и в губе поставил избу. А урочная ловецкая пора отойдет, и Гостевы лодьи правят обратный путь.

Сдаст Гостев товар Великому Новгороду, помолится в соборной Софийской божнице, и опять побежали лодьи в край Студеного моря, в Гостево становище.

Сорок лет ходил Иван Гостев своим неизменным путем в дальний берег. И тут пало ему на сердце сомнение: «Зачем хожу в этот удаленный берег? Кому нужны несчетные версты моих походов? Найду берег поближе, будет путь покороче».

В смятении стоит Иван Гостев у кормила лодейного. В парусах свистит шелоник. Рядами и грядами набегает морская волна. И видит Иван Гостев: чудная жена, одетая в багряницу, стоит у середовой мачты и что-то считает вслух, и счет свой вписывает в золотую книгу.

«Кто ты, госпожа? — ужаснулся Гостев. — Что ты исчисляешь и что пишешь в книгу?»

«Я премудрость божия, София Новгородская. Я считаю версты твоего морского ходу. У меня измерены все твои пути. Каждая верста морских походов сочтена и вписана в книгу жизни Великого Новгорода».

«Ежели так, — воскликнул кормщик Гостев, — то и в более далекий край пойду и пути свои удвою!»

— Так и я, — закончил Амосов, — ежели надобно, за тридевять земель пойду, не откажусь.

— Уговорил, уговорил, Труфан Федорович! Ты, как старый ворон, даром не каркнешь. Знаю, большое дело делаешь, я ведь в шутку.

Посадник широко зевнул и лениво перекрестил рот. Пошарив на груди, он поднес ко рту серебряную свистелку.

— Боярыню покличь, — велел он появившемуся слуге.

Мягко ступая, из соседней горницы вошла полногрудая, высокая женщина. Она была совсем молода и казалась дочерью посадника.

— Татьянушка, голубушка, — стал жаловаться жене боярин, — разморило меня, в сон так и клонит, сил нет терпеть. Вели мне постель приготовить, да и гостюшке нашему Труфа-ну Федоровичу, чай, надобно бы соснуть.

Он посмотрел на Амосова одним глазом, другой уже не в силах был открыть.

— Никита Афанасьевич, — певучим голоском отвечала хозяйка, — как же спать? Запамятовал небось, сегодня ведь гости у нас да скоморохи.