— А ты не бойся, боярин, — взглянув на испуганное лицо посадника, ободрил он. — Бог не выдаст, свинья не съест.

Дверь, скрипнув, открылась, в горнице появились двое: высокий боярин в доспехах и костлявый монах в черной суконной одежде. Оба были покрыты дорожной пылью.

— Благослови, владыка! — в один голос сказали они, подходя к Евфимию.

Архиепископ благословил.

— С чем, боярин, пожаловал? — обратился он к псковичу.

— Беда, владыка! Рыцари пльсковскую землю воюют. Посады жгут и грабят, церкви святые рушат. — В голосе псковича послышались слезы. — Помогу у старшего брата, Новгорода Великого, молим… Поддержи, владыка!

Псковский гонец упал на колени.

— Вече соберем, — ответил Евфимий. — Без новгородского слова не мочно бранные дела решать. Встань, боярин, будь в надежде… А ты с чем? — обратился он к монаху.

Чернец посмотрел на владыку, на бояр и твердо сказал:

— Тебе одному послан сказать, владыка:

— Пообождите в гридне маленько, — согласился Евфимий. — Ты, боярин, и ты, Никита Афанасьевич. А я пока церковными делами займусь.

Дверь за боярами закрылась, владыка взглянул на монаха.

— Мужики Коневскую пустынь пожгли, — сказал чернец. — На иноков с дрекольем, вилами да топорами вышли… Посекли, покололи старцев многих. Отца игумна сгубили.

Чернец говорил, что топором рубил, отчеканивая каждое слово.

— Причина в чем? — спокойно спросил владыка.

— Кричали мужики, будто земли их исконные, угодья бортьевые да ловли рыбные монастырь своевольно захватил — вся причина в том.

Владыка молчал, ничем не высказывая своих мыслей.

— Накорми чернеца, отче! — сказал он появившемуся в дверях казначею. — А ты приберись с дороги, брате, отдохни.

Стало тихо. Евфимий, творя молитву, беззвучно шевелил губами. Скрипнула дверь. В горницу вошел боярин Борецкий.

— Благослови, владыка!

Словно не слыша, Евфимий долго смотрел на Борецкого. Казалось, он видел его первый раз.

— Садись, боярин.

— Зачем звал, владыка? — спросил Борецкий. Он осторожно присел на край скамьи, будто боясь сломать ее.

— Так, боярин… — гневно начал Евфимий. — Против Новгорода, господина твоего, против Софии святой! Людей русских врагам продаешь!

— Облыжно то, владыка! — поднялся с места Борецкий. — Против Новгорода никогда думы не держал.

— Лжешь! — не сводя глаз с Борецкого, крикнул владыка. — Почто холопа Вьюна да толмача к свеям слал? Борецкий побледнел.

— В Ладогу посланы те люди, владыка. Купцам ганзейским уважил, просили с товарами послать, мешкоты купцы боялись…

— Миланио, лекарь твой, — не слушая боярина, перебил Евфимий, — тех слуг сговорил.

— Неповинен, владыка. Без ведома моего эти дела! — смотря в глаза Евфимию, твердо ответил Борецкий. — Богом клянусь!

Владыка заколебался.

— И купцов московских не по твоему слову в Торжке сгубили? — подумав, спросил он. — Тоже богом, боярин, клясться будешь?

— Виновен, владыка, московскому князю бревно под ноги подкатил. Не хотел помоги из княжьих рук. Добра Новгороду хотел! — страстно заговорил Борецкий. — А вече против пошло, не сумели с мужичьем сладить. С тем смирился.

— Москвы испугался, а купцов ганзейских на шею Новгороду посадить похотел… Я князю не заступник, — уже спокойно сказал Евфимий, — пусть сам правду ищет.