|
Где монета сейчас, понятия не имею, хотя представляю, как она лежит в одном из верхних ящиков моего старого бюро в доме бабушки, рядом с бойскаутским ножом. Я все еще не нашел дорогу назад, к той удобной застекленной веранде, где горел огонь в камине. Но я ношу с собой блокнот, ручку и пишу – то в коридорах, то в странных покоях. Среди них оказалась и моя квартира в районе под названием Выгон.
Она больше, чем у Лоис Арбетнот, но ненамного. У меня есть гостиная, спальня и кухонька-едальня. (Это последнее выражение принадлежит домовладельцу, а не мне.) Мои окна – два в гостиной, два в спальне – выходят на Катальпа-стрит, которая, извиваясь прочь от того, что сейчас называется старой деревней, меняет название на Айви-роуд. Я аккуратно застилаю постель по утрам, меняю простыни два раза в неделю и жалею, что моя спальня недостаточно велика, чтобы в ней можно было поставить какое-нибудь кресло – увы, его мне не видать. Моя гостиная (где я сижу сейчас) размером десять на пятнадцать футов. В ней два кресла, скамеечка для ног, диван, журнальный столик, радио и пять книжных шкафов. Я подумываю о покупке телевизора, а администрация Выгона, как я слышал, рассматривает возможность установки антенны и протягивания проводов. Письменного стола нет, и поэтому я расположился в кресле, упираюсь ногами в скамеечку и пишу на коленях. Раздается звонок. – Кто это? Шепот. – Кто это? Шепот. – Лоис? – Меня зовут шшш-шшш, мистер Вир. Я нажал кнопку, чтобы открыть наружную дверь. Моя посетительница, кем бы она ни была, вошла в тесный маленький вестибюль и замешкалась, выбирая одну из трех лестниц. (Я сидел, прислушиваясь к ее шагам по тонкому ковру снаружи, с книгой на коленях.) В дверь постучали. – Входите. Это оказалась шестнадцатилетняя девушка, длинноволосая, в свитере и очень короткой юбке. Лицо у нее было круглое, миловидное, привыкшее, по-моему, к улыбкам; волосы темные с рыжим отливом, что-то среднее между каштановыми и русыми. У нее была хорошо развитая, чуть полноватая фигура, и сегодня она выкрасила ногти в ярко-красный цвет. – Извините, что не встаю. Я перенес инсульт, который привел к частичному параличу одной ноги. В ответ прозвучало, нервно: – Ну и ладно! – Не хотите ли присесть? Девушка села и сразу же вскочила. Стул стоял недостаточно близко, и все же она боялась сдвинуть его с места. Наконец она пристроилась на краю моей скамеечки для ног, осторожно сомкнув колени и изогнув ноги так, будто хотела спрятать ступни. – Я знаю, – начала она, – вы понимаете, зачем я здесь. Мой папа… – Боюсь, я не расслышал вашего имени, когда вы позвонили. – Шерри. Мой папа… Он чувствует себя ужасно, мистер Вир. Просто ужасно. – Я тоже чувствовал себя ужасно. Я вспомнил, как стоял по пояс в яме – не то канаве, не то траншее, – которую мы вырыли в сухом русле Сахарного ручья за два дня. Моя лопата ударилась о камень и раздался звон; в пятне лунного света я заметил блеск металла в руке Лоис. Я забрал у нее пистолет – маленький, никелированный автоматический кольт 25-го калибра, – когда она наклонилась посмотреть, что я нашел. По ее словам, она боялась, что я попытаюсь присвоить клад. – Наверное, нехорошо, когда тебя дурачат. – Мне говорили, что некоторым это нравится. – Так сказал папа. Я говорила с ним сегодня днем, и он сказал, что сделал многих людей очень счастливыми, и это никому не повредило. Пятьсот долларов – самое большее, что он когда-либо получал, а обычно намного меньше. Если подумать, сколько ему пришлось потрудиться, это не так уж много, верно? Я имею в виду, ему приходится писать сам текст. |
