Хонор эта история привела в ярость, хотя вокруг нее самой творилась гораздо худшая вакханалия. Половина столичных охотников за новостями наводнили переходы и галереи «Гефеста», терпеливо, словно паукоящеры со Сфинкса, выжидая момент, когда она выйдет из каюты.

Все это было невыносимо – как из-за назойливости вездесущих журналистов, так и в связи со способом преподнесения добытых сведений. Средства массовой информации устроили из случившегося настоящий гладиаторский цирк, сумев добиться абсурдного результата: все тревоги и опасения последнего полувека, страх перед агрессивным натиском Народной Республики, неустойчивость внутренней политической ситуации, сложные аспекты ведения войны сфокусировались в судебном процессе Юнга… превращавшемся в известном смысле и в судилище над Хонор Харрингтон. Репортеры, аналитики, теоретики – все они примыкали к той или иной стороне, а главным объектом их внимания – их восхищения или ненависти – была она.

То, что журналисты оппозиции и программы, контролируемые картелем Гауптмана, выливали на нее ушаты грязи, разумеется, не удивляло, однако материалы проправительственных агентств, выступавших вроде бы на ее стороне, раздражали едва ли не пуще. Ее постоянно называли «мужественной воительницей», «красой и гордостью Королевского Флота» и тому подобными прозвищами. Похоже, авторам этих опусов не терпелось слепить образ идеального паладина и превратить его в дубинку против «обструкционистской оппозиции». Политические обозреватели всех мастей заявляли, что от исхода процесса зависит успех или неуспех Правительства в вопросе об объявлении войны, а перед зданием парламента проходили массовые демонстрации: люди держали в руках плакаты с портретом Хонор.

Овладевшая обществом кошмарная истерия превратила капитана «Ники» фактически в пленницу. Хонор обещала королеве не обсуждать публично выдвинутые против Юнга обвинения, но, даже не связанная словом, она не желала бы говорить об этом человеке с кем бы то ни было и при любых обстоятельствах. Ну а похваляться собственными подвигами Хонор находила делом постыдным и недостойным офицера. Не говоря уже о том, что она боялась голокамер.

Ей до сих пор не удавалось думать о себе как о привлекательной женщине, хотя Пол Тэнкерсли сделал все, чтобы привить ей свое видение. Распрощавшись с девичьей простоватой невзрачностью, она обрела внешность состоявшейся женщины. Мысля разумно, она признавала правоту Пола, утверждавшего, что ее лицо относится к тому типу, чьи достоинства обнаруживаются с достижением зрелости. Другое дело, что, учитывая возраст, в котором ее поколение подверглось процедуре пролонга, приходилось опасаться, что помянутые достоинства окончательно войдут в силу лишь спустя десятилетия, а Пол убеждал ее в обратном всего несколько месяцев. Преодолеть глубоко укоренившийся «синдром гадкого утенка» было не так-то просто, несмотря на то что чуткий к эмоциональным проявлениям Нимиц подтверждал искренность Пола. Он ее именно такой и видит. Хонор, однако, не имела ни единой фотографии – ни плоскостной, ни объемной, – на которой бы нравилась себе, и потому перед объективами камер чувствовала себя скованно.

«Это нечестно!» – с горечью подумала она и сердито пнула подколенную травяную подушечку, та перелетела через всю каюту. Почему она должна сидеть взаперти, чуть ли не под арестом из-за того, что кучка политиканов хочет сделать ее центральной фигурой в разыгрываемой ими партии, а владельцы информационных гигантов готовы разжечь кризис, угрожающий существованию Королевства, лишь бы только увеличить аудиторию. Да еще некоторые пытаются представить ее интриганом-манипулятором – вроде нового Маккиавелли, – плетущим замысловатые интриги во имя уничтожения Павла Юнга.