Дневной свет и мелкий дождик заставили их зажмуриться. Воздух, свежий, насколько это возможно в Гваркиарге, казался особенно приятным после душной тесноты коттеджа.

Шанди оглянулся и тихо сказал:

– Это было великолепно!

Инос усмехнулась в ответ, все еще слегка вздрагивая от возбуждения:

– О, ничего удивительного, ваше величество! Поживите немного рядом с Гэтом, и вы тоже начнете думать задом наперед и в разные стороны.

– Что и говорить, идея оказаться в будущем, конечно, хороша, но эта шутка с Зиниксо! Нас они бы не стали слушать. Вы правильно сказали: чтобы подвинуть дварфа вперед, самое лучшее – хорошенько толкнуть его назад. Как вы додумались до этого?

– Да просто обратная женская логика, – скромно потупилась Инос. Она хотела было съязвить, что восемнадцать лет замужем за фавном, но это было бы нечестно.

Сзади подошел Гэт. И все еще заикаясь от волнения, произнес:

– Мам! Мне ведь не нужно драться с Ворком, да? Я имею в виду, ты не обидишься, когда он назовет тебя лгуньей и другими словами, похуже?

– Что такое?.. Кто такой Ворк?

Он скривился, показав сломанный зуб; эта гримаса всегда сердила ее.

– Рыжий идиот! Я помню, ты велела мне не слушать, когда Брэк оскорблял папу, так что, надеюсь, не рассердишься, если я не стану обращать внимания на то, как Ворк говорит о тебе? Ты бы послушала, как он обзывает меня… Пусть болтает! Плевать я на него хотел!

Инос сжала кулаки:

– Кто такой Ворк?

Пригибаясь, из дверей коттеджа вышла Джарга.

– Ворк, – сказала она, – это мой самый младший единокровный брат, ужас четырех океанов лет через пять. Он ровесник вашего сына, и если бы Гэт сломал паршивцу шею, то оказал бы всем нам неоценимую услугу.

Ничего не значит:

Жизнь – только тень, она – актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел –

И был таков. Жизнь – сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит.

В. Шекспир. Макбет

Интерлюдия

В том роковом 2999 году, когда весна постепенно переходила в лето, вся Пандемия пришла в движение.

Как камень, упавший в пруд, поднимает волны, так и нашествие гоблинов заставило нескончаемый поток беженцев хлынуть на юг. Все дороги вели в столицу Империи Хаб.

Орды гоблинов, рыская по обезлюдевшей местности, предавали огню покинутые деревни и оставленные жителями города. Птица Смерти и Каракс разработали простую, но блистательную стратегию: так как гоблины передвигаются значительно быстрее дварфов, то Птица Смерти, увлекая за собой имперскую армию, заманит ее на север, и она окажется между гоблинами и дварфами, как между молотом и наковальней. Однако, как и большинство блестящих идей, эта затея провалилась, ибо стратеги не приняли в расчет беженцев.

Четыре легиона преграждали дороги, ведущие в Хаб, – бронзовая стена, как назвал их Эмторо, выступая в сенате. Когда нахлынула волна беженцев, им не осталось ничего другого, как отойти, чтобы пропустить людей. Но людской поток затопил все окрестные дороги и тропинки, и когорты напоминали теперь островки суши во время наводнения. Они лишились возможности выйти навстречу врагу, даже если бы очень этого пожелали. Вскоре над воинами самой этой бронзовой стены нависла опасность голода, так как обозы с продовольствием не могли к ним пробиться. При виде толпы обезумевших людей, запрудивших улицы Хаба, его жители пришли в ужас.

Лишенные возможности насиловать и пытать, захватчики заскучали. Необъяснимая пассивность импов внушала им опасения. Гоблины, не привыкшие к дисциплине, к повиновению начальству, начали роптать, поговаривая о возвращении домой.