В поисках поддержки Светоний взглянул на хозяина дома, но увидел в его глазах лишь откровенный ужас. Юлий уже шагал по зеркальному мраморному полу, однако Светоний все-таки не двигался, ожидая хотя бы единственного слова, которое позволит ему остаться.

Бибул, замерев, наблюдал, как Цезарь не спеша подошел к Светонию и склонился над ним.

— Убирайся, — тихо повторил консул, и Светония словно ветром сдуло.

Теперь Юлий повернулся к Бибулу, и тот обрел дар речи.

— Это мой дом, — запинаясь, пролепетал он.

Юлий рявкнул так, что соконсул забился в дальний угол огромного дивана:

— Мразь! Ты осмеливаешься разговаривать со мной, когда у твоих ног сидят эти дети! Если бы я убил тебя прямо сейчас, это стало бы благословением для Рима! Но лучше я отсеку то последнее, что еще делает тебя мужчиной! Немедленно!

Выхватив меч, Юлий сделал шаг к дивану, и Бибул с громким криком отпрянул. Обливаясь слезами, он словно завороженный смотрел на застывший у паха меч.

— Умоляю… — наконец пролепетал он.

Юлий дотронулся мечом до складок одежды несчастного. Бибул вжался в спинку дивана — дальше отступать было уже некуда.

— Пожалуйста, что угодно… — зарыдал Бибул, и его лицо исказилось неподдельным страданием.

Цезарь понимал, что судьба наделила его поистине безграничными возможностями. Парочка отборных угроз, и этот нелепый консул уже никогда не осмелится показаться в сенате. Как только Юлий заговорил, один из сидящих на полу детей пошевелился и невольно привлек к себе взгляд молодого консула. Мальчик смотрел не на гостя, а на своего господина; он даже вытянул шею, чтобы лучше разглядеть выражение его лица. Во внимательном взгляде сквозила ненависть, ужасная в столь юном возрасте. Мальчик был худ настолько, что можно было пересчитать ребра, а на шее красовался огромный лиловый синяк. Ребенок был примерно одного возраста с дочерью Цезаря. Юлий гневно взглянул на Бибула.

— Продай своих рабов. Немедленно. Продай тем людям, которые не будут над ними издеваться, и пришли мне адреса, чтобы я мог проверить жизнь каждого. Тебе же придется существовать в одиночестве — если я вообще оставлю тебя в живых.

Не переставая дрожать, Бибул кивнул.

— Да, да, конечно! Я все сделаю — только… не режь меня.

Толстяк снова завыл, а Юлий, не сдержавшись, дважды наотмашь ударил его по лицу, отчего голова новоиспеченного соконсула запрокинулась. В уголке рта показалась тонкая струйка крови, и он задрожал еще сильнее.

— Клянусь всеми богами, что если замечу тебя в сенате, то не поможет никакая неприкосновенность. Уж я позабочусь, чтобы тебя отправили куда-нибудь подальше, где никто и никогда не увидит этой физиономии и не услышит нытья. А сам ты будешь умолять о смерти.

— Но я же консул! — пропищал Бибул.

Юлий снова пошевелил острием меча складки одежды.

— Это пустой звук. Я не потерплю в сенате рядом с собой человека подобного тебе. Никогда в жизни. Твоя песенка спета.

— А он еще будет меня обижать? — неожиданно поднял голос мальчик.

Юлий взглянул на него и увидел, что ребенок поднялся на ноги. Успокаивая, отрицательно покачал головой.

— Тогда дай мне нож. Я убью его, — решительно потребовал мальчик.

Юлий заглянул в глаза мальчика и увидел выражение нешуточной решимости.

— Если ты это сделаешь, тебя самого убьют, — негромко предупредил он.

Несчастный ребенок равнодушно пожал плечами.

— Ну и пусть. Все равно — дай мне нож, и я сделаю это.

Бибул открыл было рот, но Юлий тут же угрожающе повел мечом.

— Сиди тихо.