— Ладно, Брут. Все равно дело уже сделано и исправить ничего нельзя. Ситуацию я знаю не хуже тебя. Те из племен, которые никогда не слышали о римских легионерах, скоро увидят, как мы строим дороги по всей стране. Если сенат сможет воспринимать меня как завоевателя Галлии, то разговоров о моем возвращении в Рим, а тем более о долгах, больше никто не осмелится завести. Там, дома, смогут сосчитать то золото, которое я послал им, и тех пленных-рабов, которые работают на их полях. Теперь я свободен и, если захочу, смогу отправиться за море. Это моя дорога, Брут. Разве ты не видишь, что я наконец-то обрел ее? Ради нее я и родился. Мне нужно всего несколько лет, может быть, пять, и тогда Галлия действительно будет усмирена. Говоришь, они о нас никогда не слышали? Так я завоюю те земли, которые и не представляют о существовании Рима! Над их городами, словно мраморная скала, вознесутся храмы в честь Юпитера. Я принесу с собой цивилизацию, науку, искусства и отдам их тем людям, которые живут в бедности и запустении. Приведу легионы туда, где земля встречается с морем, и даже дальше. Кому известно, что кроется вдали, какие берега? Ведь у нас даже нет карт тех стран, а есть лишь доставшиеся от греков легенды о затаившихся на самом краю земли туманных островах. Неужели все это не распаляет твое воображение?

Брут молча смотрел на друга, не зная, стоит ли вообще отвечать и нужен ли Цезарю ответ. Юлий и раньше приходил в подобное восторженно-приподнятое настроение, и порою оно даже казалось трогательным. Сейчас, однако, центурион не на шутку встревожился. Судя по всему, Юлий и не думал об окончании военных походов и завоеваний. Даже ветераны сравнивали молодого полководца с Александром Великим, а Марк Антоний льстил без зазрения совести. Когда претор впервые высказался в подобном духе на военном совете, Брут ожидал, что Цезарь трезво оценит неприкрытое низкопоклонничество, но тот лишь довольно улыбнулся и положил руку на плечо Марка Антония, а потом наполнил кубки.

Всю долину гельветов поделили на отдельные земельные наделы, которые раздали переселенцам из Рима. Цезарь был чрезмерно щедр на обещания. Теперь же, чтобы их выполнить, ему приходилось то и дело брать в руки оружие. Одна лишь необходимость регулярно выплачивать легионерам жалованье серебром заставляла опустошать города и сражаться не ради доблести и славы, а лишь для того, чтобы наполнить казну и отослать необходимую часть добычи сенаторам. Конца подобным действиям видно не было, и Брут первым из членов совета начал сомневаться в истинности целей той войны, которую вели легионеры. Оставаясь до мозга костей гражданином Рима, он мог понять и принять разрушения во имя мира, однако разрушения ради удовлетворения тщеславных стремлений Цезаря не приносили ни радости, ни вдохновения.

Сомневаться Юлий просто не умел. Хотя весной коалиция племен белгов, собрав значительные силы, вероломно напала на римлян, легионерам все же передалась доля уверенности военачальника, и враги были безжалостно разбиты. Казалось, римские воины избраны богами и не могут потерпеть поражение. Время от времени сила характера друга действовала и на Брута. В такие моменты он вместе со всеми принимался восторженно приветствовать отважного полководца, и ему чудилось, что вокруг железного шлема Цезаря светится божественный нимб. Но ведь он знал скрывавшегося за забралом человека — знал слишком хорошо, чтобы ходить вокруг него на цыпочках, как это делали легионеры. Одерживая победы благодаря собственной отваге, силе и стремительности, воины искренне приписывали все заслуги Цезарю и отдавали ему все почести. Никто не сомневался, что пока он ведет войско за собой, оно непобедимо.

Брут вздохнул. Наверное, легионеры правы. Вся восточная Галлия лежала у их ног, а дороги протянулись уже на сотни километров. Риму становилось тесно на этой территории, и семя перемен посеял именно Цезарь. Брут взглянул на друга и увидел на его лице то выражение воинственной гордости, которое так хорошо знал.