— Да вы хлебните, — сказала Елена. — Уверяю вас содержимое полностью соответствует этикетке.

— Надо же, — мечтательно сказал он. — «Олд Граус» Мое любимое… Да, давненько…

Он понюхал фляжку, осторожно поднес к губам, сделал первый, пробный глоточек, пошевелил языком, раскатывая виски по небу, потом глотнул второй раз, уже основательно.

— Как вы узнали?

— Что узнала? Что это ваш любимый напиток? Чистое совпадение, поверьте. Просто я, отправляясь на природу, всегда беру с собой спички, компас, свисток, чтобы отпугивать медведей, и фляжку с чем-нибудь крепким — на всякий случай. Ну там, обморок, шок, обморожение…

— С шотландским виски двенадцатилетней выдержки?

— Или с хорошим коньяком. Только действительно хорошим.

— Да-а, — задумчиво протянул Воронов. — А ведь вы действительно стерва. Бесподобная, потрясающая, самая замечательная в мире стерва.

Она взяла у него фляжку и отхлебнула еще разок, уже увереннее, мгновенно ощутив приятное тепло во всем теле.

— Не знаю, — сказала она. — Может быть… Вот вы говорили о себе, как мальчишкой приехали в Ленинград, имея четко поставленную цель. В шестнадцать лет у меня тоже была цель, может быть, наивная, надуманная, но очень четкая. Я закрывала глаза и видела себя — знаете кем?

Она вновь хлебнула из фляжки и протянула Воронову. Он последовал ее примеру.

— Надо думать, не кинозвездой.

— Нет, конечно. Директором крупного предприятия, возможно, министром. Женщиной, взявшей на себя ответственность руководить делом и людьми. Видела просторный, строгий, со вкусом обставленный кабинет, множество телефонов на столе, множество людей в приемной, дожидающихся моей подписи, моего решения, жизненно важного и лично для них, и для дела, и для страны. В общем, все то, что наяву видела на работе у отца.

— У отца? А кто?.. Ах да, конечно… — Воронов хлопнул себя по лбу. — Конечно же.

Она снова взяла у него фляжку. Щеки ее зарозовели, в глазах появился блеск.

— Я поступила на непрестижный факультет, на непрестижную специальность, хотя, как вы понимаете, имела неограниченный выбор. Я понимала, что в других производствах женщине путь наверх закрыт, закрыт давней и жесткой традицией. А мне нужно было именно наверх — стремление управлять у меня в крови. Наследственное, должно быть…

— В шестнадцать лет я хотел примерно того же, — сказал Воронов. — Но стал постарше и решил иначе. Я хочу отвечать только за самого себя. И не потому, что боюсь ответственности. Я боюсь зависимости от чужой безответственности — будь то мой начальник, подчиненный или жена… Вы же видели наших уважаемых коллег — рохли, распустехи, лентяи, в головах каша, причем непереваренная, желания на уровне жратвы, пойла и блядок… Ой, простите, сорвалось!

— Ничего, продолжайте. Мне интересно.

— А что тут может быть интересного? Недочеловеки, без цели в жиэни, без уважения к себе. Знаете, я их презираю еще больше, чем вы, хотя научился скрывать это. Себе дороже.

— А я-то как раз никого не презираю.

— Неужели? Да у вас в каждом вашем шаге видно презрение ко всем и каждому!

— Это не так. Просто я почти неспособна испытывать к людям какие-то чувства. Это и есть моя болезнь, про которую наверняка ходит много слухов. Мой врач называет это «эмоциональным аутизмом»…

Воронов внимательно смотрел на нее, не перебивая.