Нехитрая, на первый взгляд, задача получить для родной части трубы определенного диаметра по накладной, а заодно и резину для личных «Жигулей» себе и кавторангу Семенову уже без накладной, превратилась в многоходовую комбинацию с пятнадцатью сторонами и двадцатью пятью позициями «это на это». Даже всемогущее управление тыла и снабжения не могло предусмотреть все нужды подведомственных ему частей и подразделений, а уж тем более нужды отдельных офицеров. От того, насколько удачно затыкались возникающие дыры, зависела, в конечном счете, бесперебойная работа части, а следовательно и ее боеспособность. Эта работа, за которую, при всей ее важности, чинов и орденов не полагалось, была, что называется, «на любителя» и требовала определенного склада ума и характера. И здесь лейтенант, а ныне старший лейтенант Рафалович пришелся как нельзя ко двору. Походы, маневры и учения заменились для него еженедельными командировками в Мурманск и ежемесячными — в Ленинград или Москву. И он никогда не возвращался пустой. Начальство привыкало его ценить, хотя поначалу смотрело на этого молодого офицера довольно косо.

Тому были свои веские причины. Три года назад, когда новоиспеченный лейтенант прибыл с направлением ЛенВО по месту прохождения службы, он с поезда попал в учебное плавание, по морским меркам пустяковое, почти каботажное. Но в первые же часы плавания выяснилось, что товарищ лейтенант страдает тяжелейшей, практически неизлечимой формой морской болезни. Толку от него не могло быть никакого, потому что он вынужден был поминутно вскакивать, выбегать на палубу и травить через поручни в океан на глазах у ухмыляющихся матросиков. Ни в рубке, ни в кубрике, ни в кают-компании, ни в лазарете, куда его, полуживого от голода, порывались заложить на третьи сутки, он не мог пробыть ни часа. Так и болтался по палубе, беря на себя и «собачьи вахты», и руководство приборочкой, лишь бы не спускаться.

На его счастье, подвернулся встречный корабль, идущий в Северодвинск. Рафаловича передали туда, а уже из Северодвинска он вылетел военным вертолетом, воспользовавшись оказией. После этого случая Рафаловича перевели в береговую службу. Он нес ее старательно, сверяясь с каждой строкой устава, — но вот приборы в его присутствии отчего-то начинали барахлить, а все попытки исправить ситуацию приводили к полному выходу из строя сложного и дорогостоящего оборудования. Видит Бог, он старался — ночами штудировал инструкции и зубрил схемы, а по утрам, невыспавшийся, но отутюженный и гладко выбритый, прибывал в док минута в минуту… И там сразу же что-нибудь ломалось.

Командование почесало в затылке, и назначило бесталанного лейтенанта освобожденным секретарем комитета комсомола части. Тут уже аккуратность и исполнительность перестали наталкиваться на сопротивление среды, и дела комсомольские, несколько запущенные его предшественником, обрели образцовый порядок. Ленинские субботники, комсомольские собрания на базе и в экипажах Проводились своевременно и на высоком уровне, взносы поступали без задержек, документация велась без изъяна, была отремонтирована и обновлена Ленинская комната. Через полгода Рафалович носил в кармане серую книжицу с профилем Ильича — билет кандидата в члены КПСС. Видимо, его карьера и дальше шла бы по проверенному пути партполитработы, если бы не случай.

В части ждали высокую комиссию из Москвы, возглавляемую лично Главным инспектором ВМФ вице-адмиралом Громобоевым. Командир в экстренном порядке созвал совещание. Поскольку комиссии вменялось в обязанность провести всестороннюю проверку, были вызваны все офицеры и даже мичмана, отвечающие за конкретные участки работы, в том числе и комсомольский лидер Рафалович.

Речь шла о многом, в том числе, конечно, и о том, как оказать высоким гостям достойный прием. В этом вопросе основная роль отводилась интенданту, морскому майору Чеботарю.