— Хорошо, если немножечко, то можно, — улыбнулась Самсут, стоя за его спиной и с неподдельным интересом наблюдая за тем, как ловко и забавно ее отец шаманит над туркой.

Наконец, они снова уселись за стол, шутливо чокнулись глиняными кофейными кружками. («Не понимаю я их европейской дозы, — словно оправдываясь, пояснил отец. — Накапают какой-нибудь бурды, типа „эспрессо“, в наперсток и, сидят, цедят по часу. А хорошего кофе должно быть много!») Какое-то время пили молча, каждый думая о чем-то своем, потаенном.

Первым не выдержал тишины Матос:

— Так о чем ты хотела поговорить со мной, джан?

Самсут отставила чашку на край стола, собралась с мыслями и, выдохнув, задала отцу самый главный, единственный по-настоящему мучивший ее все эти годы вопрос. Вопрос, отнюдь не связанный с мифическим наследством:

— Скажи, папа, как ты смог? Как ты решился бросить нас?.. Неужели все эти чертовы Солженицыны и Сахаровы на самом деле значили для тебя больше, чем мы с мамой и бабушкой?

Матос втянул голову в плечи и на несколько секунд зажмурился, словно пытаясь заглянуть куда-то в глубь себя.

— Значит, Гала показывала тебе газеты? — тихо спросил он.

— Нет, мама мне ничего не показывала. — Самсут догадалась, о чем идет речь. — Это случилось гораздо позднее, когда я уже училась в институте и получила пропуск в журнальный зал Публички. На третьем курсе я специально сходила в газетный фонд и полистала газеты тех дней. Вот тогда и узнала, что «талантливейший советский актер Головин», не выдержав «ужасов Советской системы», попросил политического убежища в «подлинно-демократической стране Швеции» в знак солидарности с гонимыми писателем Солженицыным и академиком Сахаровым. А также выражая «своим смелым поступком» протест против ввода наших войск в Афганистан.

— Да, именно так тогда и написала «Ленинградская Правда», — печально качнул головой отец. — Другое дело, что всё это — неправда! — и, невесело усмехнувшись, вдруг неожиданно процитировал: — «Маугли обернулся посмотреть, не смеётся ли над ним чёрная пантера, ибо в джунглях много слов, звук которых расходится со смыслом». Помнишь, это еще одна твоя любимая книжка?

— Что же тогда было правдой? — растерянно всмотрелась в отца Самсут.

— Стыдно об этом рассказывать, дочь… Ну да чего уж теперь, ведь почти двадцать лет прошло, — обреченно махнул рукой Матос. — Как ты помнишь, наши гастроли продолжались ровно неделю. Вечером, накануне дня отъезда, шведские актеры пригласили нашу дружную компашку: Ольгу, Михалыча, Антона, Севку, Лариску, ну и меня — в местный кабак. Выпить за содружество, так сказать, родов искусств. А в те годы выезжающим за границу артистам выдавали на руки валюты — ну просто мизер. Понятно, что все мы тряслись буквально над каждым эре, а тут вдруг — ресторан. В общем, половину вечера мы выпивали-закусывали исключительно на халяву. За все платили шведы. Так мало того — наши еще норовили ухватить и кусок побольше, и стакан поглубже… Смотрел я, смотрел на сие весьма омерзительное, надо сказать, зрелище… И так мне, дочь, сделалось от всего этого противно, что я просто не выдержал, достал из кармана свой бумажник засаленный, подошел к барной стойке, высыпал всю свою валюту и заказал эдакое «алаверды»… Ох, и выпили же мы тогда, помнится!.. Утром проснулся в номере: голова трещит, а на кармане — мыша скулит. Днем уезжать, а у меня ничегошеньки — ни подарка, ни полподарочка для вас не куплено… А денег-то нет.