— И мама высылала тебе уведомление о разводе?! — потрясенно переспросила Самсут. «Так вот, значит, что мать имела в виду в тот день, когда во всеуслышание объявила, что у меня больше нет отца!»

— Ну конечно. А разве ты не знала?.. Ты только пойми меня правильно, Самсут, — с этими словами отец сделался необычайно серьезен. — Решиться на это мне было непросто, безумно непросто. Но я прекрасно понимал, что жить в Союзе жене «изменника родины» ой как тяжко. Кто ж тогда знал, что скоро задуют все эти ветры перемен?

— Ну а хотя бы письма?

— Писем я вам не писал всё по той же причине — не хотел, чтобы их гэбэшники читали. И потом — разве в письме всё расскажешь? Да и не умел я никогда письма писать: вечно со мной так — вроде хочешь одно сказать, а на бумаге прочтешь — совсем другой смысл получается.

— Но почему же ты не приехал к нам потом? — не унималась Самсут. — После всей этой перестройки, в девяностые, когда с загранпоездками не стало абсолютно никаких проблем?

— Десять лет — довольно большой срок, дочь. Я хотел дать Гале шанс забыть про меня и начать новую жизнь Встретить другого, путёвого, работящего, правильного мужа.

— И правильного отчима для меня?

— Ну, к тому времени ты была совсем взрослой девочкой и едва ли нуждалась в отце.

— А вот я, представь себе, нуждалась! — не без нотки вызова в голосе резко отозвалась Самсут.

— Извини, дочь, я хотел сказать, «не нуждалась в той степени, как раньше». Я детство имею в виду.

— Зачем же ты все-таки прислал нам ту рождественскую открытку?

— Понимаешь, к тому времени я уже год как сошелся с Хельгой. Одному, да еще и в чужой стране… тяжело всё это, дочь. Я ведь здесь больше десяти лет один был, бобылем жил, а потом Хельга подвернулась… Она женщина в общем-то неплохая, разве что угрюмая малость.

— Это я заметила, — съязвила Самсут.

— Во-во. Так что ты ничего такого на свой счет не подумай, она со всеми такая. Ничего не поделаешь — скандинавская ментальность. Здесь женщины в большинстве своем величавы, холодны и неприступны. Как скалы, как вечная мерзлота. Не то что наши стожки-реченьки малороссийские… — здесь отец закашлялся и поспешил сменить тему. — В общем, взяли мы кредит в банке и аккурат под Рождество купили дом в Кепинге. Видишь ли, жить в Стокгольме, безусловно, престижно, но безумно дорого. Да и суеты много. А здесь — совсем другое дело… Вот тогда я и решил отправить вам открытку. Так, на всякий случай. Чтобы вы просто знали мой новый и, скорее всего, последний адрес, — невесело заключил Матос. А потом вдруг неожиданно добавил: — Но в России после перестройки единожды я все-таки побывал! Правда, всего полтора дня, поэтому мало что успел посмотреть.

— И где же именно ты был? В Москве? — предположила Самсут.

— Зачем в Москве? В Ленинграде, естественно… Знаешь, никак не могу привыкнуть к этому новому помпезному — «Санкт-Петербург». Тем более что сия красочная обертка ничуть не соответствует нынешнему внутреннему содержанию. Как мудро написал про это мой бывший ленинградский кореш Мишка Сапего: «Санкт-Петербург! А в моем Ленинграде не было столько ворон».

— И в каком году это было?

— В мае 1992-го.

Услышав эту дату, Самсут невольно вздрогнула: в том месяце она уже была в декрете и с трудом носила свой гигантский живот.

— Но почему ты не зашел к нам?! — потрясенно воззрилась она на отца и, кажется, даже крепко сжала при этом свои кулачки, словно бы намереваясь атаковать его в зависимости от полученного ответа.