Наименее подходящую вещь, понял я. Наименее вероятную, наиболее магическую.

Наименее подходящей и наиболее магической вещью был выброшенный старый «Битл»  в траве. Если бы это был «Корвайр» , которые люди продолжают хранить вопреки всему, моя идея не имела бы и шанса. «Битлы» похожи на площадки на колесах. Можно взойти прямо сзади и пройти до носа без необходимости высоко поднимать ноги.

Я решил, что капот более ровная платформа, чем задок.

Я обмотал одним концом троса передние лапы медведя, а другой конец зацепил за «Импалу» и подтащил медведя к носу «Битла», где мне пришлось отцепиться от «Импалы» и изменить положение, затем снова зацепиться за сцепной шар. Трос давил на «Битл» так, словно хотел разрезать его пополам. Но медведь столько не весил. Пара рывков взгромоздила его на капот «Битла», и еще один подтянул его на крышу. Два окна побелели, прежде чем рассыпаться осколками. Оставалось только отцепить трос от «Импалы» и припереть ею пассажирскую дверь «Битла», запихнув медведя в бесконечный багажник.

Мы обмотали медведя и багажник тросом несколько раз, завязывая его как могли.

– Их обычно перевозят вот так? – сказал я, оглядываясь в поисках запаса транквилизаторов в баре.

– Некогда, – сказала Либби, неспособная до сих пор говорить законченными предложениями. – Ты ведешь.

Я отвез нас тремя съездами севернее. Наши фары смотрели в небо из-за веса медведя. Я ехал по указаниям Либби к синагоге.

Я загнал машину задом прямо на стриженую траву и сквозь стриженые кусты, прямо к мертвой женщине за желтой стоп-лентой и прожекторами. Я не знал, где была полиция. Если только Даррен не обратился и не вызвали подкрепления.

Только не сейчас, повторял я словно молитву.

Просто дай нам несколько мгновений.

Мы перевалили медведя насколько могли через край багажника, затем залезли позади него и вытолкали остальное наружу ногами.

Он просто лежал там, отсыпаясь в очередной свободный момент.

Либби взяла руку мертвой женщины, намазала кровью нос медведя.

Морда медведя дернулась, узнавая кровь.

– Звони им, – сказала Либби, толкая меня в синагогу.

У меня не было времени вести себя тихо. Я выбил стекло локтем, нашел телефон, набрал 911, сказал, что медведь вернулся и доедает труп, скорее, скорее сюда!

Когда я вернулся на кладбище, Либби наклонила лицо к морде медведя. Слова ее были смутными из-за того, что у нее начали расти зубы, но я все еще понимал ее. Она извинялась как могла. И она называла медведя по имени. Грустноглазый.

Я наклонил голову, осознавая это имя. Так Дед называл щенков лунной собаки, которых принес в картонной коробке, как урок для своих троих щенков.

Я подумал, что это имя – какое-то искаженное заимствование из чужого языка.

Я ошибался.

Так вервольфы говорят, что им жаль.

Так вы признаете личность в животном. Так вы говорите, что видите ее в них, да. И вам жаль, что должно быть так. Дед сказал это тому щенку, прежде чем раздавил ему голову, и теперь Либби гладила шерсть этого огромного медведя, целуя его в нос с глазами, мокрыми от слез.

А затем ртом, снова полным острых зубов, с кровоточащим носом, она обняла левой рукой огромную медвежью голову.

Так она могла укусить его за плечо.

Она укусила сильно и глубоко, вырвала большой кусок и выплюнула его в траву.

Медведь отпрянул, словно проснувшись от собственного рева.

Либби встала, обошла его, положила мне руку на плечо, чтобы увести меня прочь. Чтобы оставаться между медведем и мной.

Дело в том, что наш укус передает волка человеку.

Зверю он передает голод, ярость и безумие.