|
А пока он азартно рифмует, ходит на уроки немецкого языка к Анне Иоанновне, а по субботам исправно является на «штаб-квартиру», то есть ко мне на Красноармейскую. Тут собиралась веселая компания — играли на высадку в пинг-понг, или затевали шахматный блиц-турнир, или уходили шляться по городу. Леня написал об этих вечерах поэму «Евгений Войскунский». Будучи на два года моложе, он по уровню книгочейства не уступал нам и посему был вхож в компанию.
В том же выпуске «Цевницы афедрона», помнится, была моя статья «Творческий путь Маркуса Янилевского». В статье, пародировавшей серьезно-сердитый тон официальной литературной критики, разбиралась Маркина поэма «Милые гады». В нашем классе любили сочинять стихи: кто тяготел к лирике, кто — к революционной романтике, а Марка — конечно, к политике. В своей поэме он гневно обличал фашистскую Германию, там были, к примеру, такие строки, разящие наповал: Какое-то время дразнили Марку, потешаясь над его поэмой. Звонили ему домой, изменив голос: «Это автор „Милых гадов“? Говорят из газеты „Вышка“. Наши читатели спрашивают: „Скоро ли выйдет продолжение поэмы?“». — «Скоро, скоро, — сердито отвечал автор „Гадов“. — Скоро получишь по шее, кретин!» Шел 1936 год, весной сдали экзамены и перешли в 8-й класс в Первую школу (Шестнадцатая была семилеткой). В новой школе старая игра понемногу угасла. Второй номер «Цевницы афедрона» так и не вышел, зато затеяли — уже не в шутку, а всерьез — выпускать рукописный журнал «Юность». Я сочинил поэму о Гражданской войне, Марка — на пушкинскую тему (приближалось столетие со дня смерти Александра Сергеевича), Толя Любарский написал статью о «Витязе в тигровой шкуре» (тоже отмечалась дата — кажется, 225-летие первой публикации поэмы Руставели). Вдруг на каком-то уроке меня и Марку вызвали к директрисе Аполлинарии Павловне Седовой. Соломенноволосая, в неизменном синем жакете и белой блузке, она сидела за своим столом и сквозь очки строго оглядела нас. Кроме нее, в кабинете находился молодой азербайджанец официальной наружности. — Что у вас за организация? — спросила Аполлинария Павловна. Мы с Маркой хлопали глазами, ничего не понимая. Вид у нас, наверное, был дурацкий. — Ну, что молчите? Только что вступили в комсомол, успеваемость отличная — и вдруг организация. Собираетесь по вечерам. — Да нет никакой организации, — сказал я. — Собираемся для игры… — Это не игра. Объявили себя учениками… кого? — перевела директриса ледяной взгляд на молодого человека. — Раминра… — Он заглянул в блокнотик и прочел по складам. — Ра-бин-да-ра-на-та-го-ра. — Вот. Что это значит? Мы с Маркой пустились в объяснения: «Золотой теленок»… Остап Бендер… для смеха все это… — Журнал выпускаете — для смеху? — с острым прищуром спросил официальный молодой человек. — «Царица»… — Опять заглянул в блокнотик. — «Царица фырдон». Что такое? Может быть, «фырылдаг»? Опять мы наперебой объясняли: не царица, а цевница… дудочка такая… слово «афедрон» вычитали у Пушкина в стихотворении «Ты и я» (о его значении постеснялись говорить). Только для забавы затеяли журнал и только один номер сделали… Со стороны наши забавы, наверное, выглядели совершенно не смешными. Всполошились родители — уж они-то вполне представляли, что может воспоследовать, если «делу» дадут ход. «Организация» — тут не до шуток! На следующий день незадачливых учеников Рабиндраната Тагора вызвали в ЦК комсомола Азербайджана. |
