– Не самая подходящая форма для похорон, верно?

– Вы имеете в виду…

– Шкипер у себя в каюте. Зубрит похоронный ритуал. Джорж Миллс и помощник радиооператора – кажется, Грант, верно? – тот, что умер сегодня.

Двойные похороны. Снаружи, на льду. Там несколько матросов уже орудуют ломами и кувалдами, готовя место у самого основания тороса.

– Я никого не заметил.

– Они с левого борта. С западной стороны.

– А я считал, что Свенсон заберет Миллса с собой в Штаты. Или в Шотландию.

– Слишком далеко. У нас тут и так на борту подобралась такая шайка-лейка, что её не просто держать в узде. А если ещё тащить с собой… Вашингтон дал согласие… – Он запнулся, неуверенно посмотрел на меня и отвернулся. Я и без телепатии угадал, о чем он думает.

– Те семеро на «Зебре»? – Я покачал головой. – Нет, никаких похорон. К чему? Я выражу свои соболезнования другим путем. Глаза у него блеснули, он бросил взгляд на «манлихер-шенауэр», висевший в кобуре, и тут же отвел глаза. С холодной яростью в голосе произнес:

– Черт бы побрал эту черную душу убийцы! У нас на борту дьявол, Карпентер. Прямо здесь, на борту корабля… – Он стукнул сжатым кулаком по ладони. – Так и не додумались, док, в чем тут загвоздка? И кто за всем этим прячется?

– Если бы додумался, то не стоял бы здесь… Кстати, как там Бенсон справляется с больными и ранеными?

– Он все уже сделал. Я только что оттуда. Я кивнул, достал пистолет из кобуры и сунул в карман брюк из оленьего меха. Хансен тихо спросил:

– Даже здесь, на борту?

– Особенно на борту!..

Я вышел из каюты и отправился в операционную. Бенсон сидел за столом, прислонясь к стене, обклеенной кадрами из мультиков. Когда я открыл дверь, он поднял голову.

– Что-нибудь нашли? – спросил я.

– На мой взгляд, ничего примечательного. Сортировкой занимался Хансен.

Может, вы что-нибудь и найдете… – Он ткнул пальцем туда, где на полу лежала аккуратно сложенная груда снабженной ярлыками одежды, атташе-кейсов и полиэтиленовых сумок. Посмотрите сами… А что там с больными, оставшимися на «Зебре»?

– Пока держатся. Думаю, с ними все обойдется, но что-то конкретное говорить пока что рано.

Я присел на корточки и, перебирая уложенные на полу тряпки, принялся обшаривать карманы, но, как и следовало ожидать, не обнаружил ничего. Хансен был не из тех, кто мог пропустить что-либо подозрительное. Тогда я прощупал сантиметр за сантиметром все швы – и снова никакого результата. Наконец я взялся за кейсы и сумки, просматривая всякие мелочи вроде бритвенных приборов, писем, фотографии, двух или трех фотоаппаратов. Фотоаппараты я открыл, но они оказались пустыми. Я сказал Бенсону:

– Доктор Джолли взял свою медицинскую сумку на борт?

– Вы даже своему коллеге не доверяете?

– Не доверяю.

– Я тоже, – он улыбнулся одними губами. – С кем поведешься – от того и наберешься… Я проверил там все, до ниточки. Абсолютно ничего. Я даже измерил толщину дна сумки. Тоже ничего.

– Ну что ж, примем к сведению… А как пациенты?

– Их девять, – уточнил Бенсон. – Они теперь уверены в спасении, а психологическое воздействие сильнее любых лекарств, – он взглянул на лежащие перед ним записи. – Хуже всех обстоит дело у капитана Фолсома. Опасности для жизни, конечно, нет, но лицо обожжено страшно. Мы договорились, что в Глазго его тут же осмотрит специалист по пластической хирургии.

Близнецы Харрингтоны, метеорологи, обожжены меньше, но очень слабы, сильно пострадали от голода и холода.