Р. Матус

Только что все они были живыми, ворчливыми и грозными. Но крохотные кусочки металла вошли в их тела, заставив жизнь поплавком выскользнуть наружу - за пределы земного бытия. Сработал жутковатый и всесильный закон Архимеда. Удивительно и страшно, как мало, оказывается надо, чтобы взашей вытолкать из телесных пенат душу! На чем вообще она держится? Какого рожна ей надо в этом физическом мире? Обычное любопытство? Может, тело-носитель всего-навсего арендуется в некоей космической конторе, как средство передвижения по чужому непривычному миру? А что!.. Цепляет же водолаз свинцовые башмаки, чтобы разгуливать по дну. Вот и наше тело, верно, является чем-то подобным. Спускается иноземный арендатор, пролезает вовнутрь, начинает жить, осваиваться. Само собой, шляется по чужому. миру, принюхивается, присматривается, время от времени изучает увлекательный процесс превращения архитектуры в руины. Втихаря, верно, строчит какую-нибудь диссертацию. Часть идеек подбрасывает тугодумному процессору. Пусть воспользуется, не жалко. Однако стоит физическому скафандру чуток прохудиться, как душа тут же бежит вон - за глотком космического кислорода, к спасительному небу. Тело, разумеется, бросается на произвол судьбы. В самом деле, что над ним дрожать, если оно - только подобие саркофага, органический корпус, снабженный пятипалыми манипуляторами…

Опустив глаза вниз, я шевельнул носком туфли татуированную кисть Коры. Пальцы вора по сию пору стискивали длинную, оснащенную кровостоком финку. Как видно, этим самым манипулятором он намеревался попортить мою оболочку, но не успел. Мир отнюдь не подобен оазису на островах Полау, где в озерах помимо медуз обитает всего три вида рыб. Не жизнь, а малина! Ни тебе ни акул, ни пираний, ни крокодилов. Резвись и ничего не бойся! Иное дело - наши воды. Хищники тут кишмя кишат. А когда к власти приходит кто-нибудь из семейства особо клыкастых, начинается вовсе непотребное. Причем видно это каждому ежику и каждой амебе, а вот сказать, что сие смешно и дико, побаиваемся. И правильно побаиваемся. Приучены. С тех самых тридцатых-сороковых. Как писал Евтушенко: «на вбитый в мозг спинной - тридцать седьмой…».

Или, может, неправ Евтушенко? Не столь уж скверно это унизительное чувство? Разве не оно очерчивает границы, за которыми начинаются отвага и геройство? Разве не оно наделяет сосредоточенностью и вниманием? Эзопов язык, анекдоты, понимание с полуслова - все это наработки разума, его булатная кромка. Страх точит нас ежедневным абразивом, мы становимся острее. А могли бы оставаться тупыми. Кто уж что выберет. Хотя слов нет, мерзкая эта штука - страх, но возможна ли без него жизнь? Очень сомневаюсь. И западная расслабуха нам не пример. Чем они там кичатся? Свободой слова и критики? И что дальше? Есть какой-то весомый результат? Что-то не бросается в глаза, хотя успел вдосталь покататься по свету. Сплошь и рядом - улыбчивые несмышленыши, торгаши да ворье, люмпены и прожигатели жизни. Впрочем, даже с последним у них неважно выходит. Прожиганию - это у нас обучены, у них все только дымит да тлеет - скромно, с расчетом, аккуратно. Выехали за город, расстелили одеяльце, съели по гамбургеру - красота! Называется гульнули! Как говаривал один мой знакомый: у них смеются, у нас хохочут. И Жванецких с Райкиными у них никогда не будет. Был, правда, Чаплин, но и тот жил на заре становления, когда ещё не вызрело царство капитала, не вылупилось из кукушкиного яйца…

- Может, кто из этих? - успевший вооружиться трофейным пистолетом Гонтарь задумчиво кивнул на парочку трупов у самой стены. Те самые «мальчики-с-шкафчики». Я покачал головой. Этих я бы, конечно, приметил, потому что изначально сидел так, чтобы держать всех на виду. Тот, кто приблизился ко мне со спины, должен был выйти… Так, секундочку!

Я вернулся к месту, где стоял мой стул, и бегло осмотрелся. Черт! Снова получалась белиберда! Неоткуда было ему выходить! Ну, неоткуда - и все тут! Разве что прямиком из стены…

Рука невольно потянулась к обоям, но, заметив боковым зрением настороженное внимание Гонтаря, я с деланным равнодушием отвернулся.