Мастер заплечных дел метнулся к буфету. Мы зазвенели рюмками. Последний глоток «Мартини» ещё не достиг желанного финиша, когда телефон зазвонил вторично.

- Бьюсь об заклад, это Сережа!..

На этот раз трубку взял я. Держа на расстоянии от уха, сухо прокашлялся.

- Слушаю тебя, милый.

- Это я, Павел Игнатьевич…

Я не ошибся. Это и впрямь оказался Сережа, первый зам нашего Васильича. Путано, но твердо, свежеиспеченный начальник управления внутренних дел заверял меня в своем дружеском расположении, поминал старые добрые времена, горько сетовал на случившееся. И не очень понятно было, что подразумевает он под случившимся - кончину своего шефа или стрельбу в ресторане. Но как бы то ни было, говорил он то, что я желал услышать. Вассал припадал к трону и лобызал руку, прося монаршей милости. Я проявил великодушие, и искомую милость в виде моего благословения новый начальник, разумеется, получил. Сережа ещё не был генералом, но очень хотел таковым стать. А ещё он хотел быть живым. Завтра и, если можно, послезавтра. Мое «можно» он услышал.

- Наливай по второй, Хасан, - я положил трубку.

- Власть выразила лояльность. Стало быть, ничего не было. Ни в «Южном», ни в «Харбине». Мы чисты и невинны, аки агнцы.

Хасан с готовностью кивнул, паучье личико палача сморщилось в жутковатую гримаску. Дин однако продолжал хмуриться. Его мало интересовала реакция властей. Зная этого парня, легко было догадаться о том, какой огонь сейчас пышет в груди бывшего диверсанта. Он жаждал расплаты за потерянных ребят. Одного Васильича ему было мало, и, понимая это, я наперед прикидывал, кого ещё можно будет сдать на заклание нашему Молоху.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В жизненной коллизии любой жалостью не суживая веки, трудно, наблюдая за собой, думать хорошо о человеке.

И. Губерман

Не про кобылицу, - про нас поэт писал! Истинно про нас! Уж на окаянные-то деньки он нагляделся вдосталь. На допросах, говорят, сиживал. До лихости и лютости Демьяна Бедного, конечно, не дорос, но сие, как говорится, не каждому дано.

Когда Петр Великий (тогда ещё великим не являвшийся) самолично повелел рубить головы опальным стрельцам, кое-кого, должно быть, тоже основательно прослабило. Сталью кромсать по живому - это вам не где-нибудь в мясницкой хозяйничать. Тут не нервы нужны, а полное отсутствие оных. Почитайте-ка того же Сансона. На совесть работали братишки! Аж, плечи по ночам ломило. Впрочем, не о них речь, - о нас. Первая и главная печаль заключалась в том, что роздыха в ближайшие дн1и и недели нам не обещалось. Подобно блоковской кобылице я вынужден был мчаться и мчаться, ибо малейшая задержка грозила потерей качества, а остановка могла и вовсе лишить всех боевых фигур. И потому я действовал - без остановок и задержек.

Первый, кого я навестил тотчас после бойни в «Южном», был Серафим. По моим сведениям, обладатель старорусского и вполне мирного имени был коронован лет семнадцать или девятнадцать назад. Вор, что называется, со стажем. Впрочем, когда пробил роковой час, не сумел защитить ветерана и стаж. До поры до времени Серафим и впрямь пользовался уважением в определенных кругах, но эти же самые круги его, в конце концов, и схавали, предварительно обмазав маслицем, сдобрив щепотью соли. Очень уж ревностным слыл Серафим приверженцем старых порядков. Все статьи воровского кодекса истово соблюдал, столь же строго спрашивал с других. Старик был непонятен молодым, старик внушал откровенную неприязнь. Да и как было любить такого, если по сию пору Серафим не обзавелся мало-мальски приличными хоромами, вместо «БМВ» катался на старенькой «копейке», аппаратуре «Джи-Ви-Си» предпочитал отечественный катушечный «Маяк». В общем, с норовом был старичок. За что и оказался не у дел.